Инфернальный Домен
Ритуал
Корни
Призма
Исследования

Ужас Джунглей

Dschungel - Джунгли

Достанет ли у меня мужества описать все то, что я видел? Где я теперь - я того не знаю, мои мысли проносятся из конца в конец мира и снова спешат к началу, чтобы от начала дней моих прошествовать до конца, который я совсем недавно увидел.

Я беру в непослушную руку перо и из непроглядного мрака всплывают воспоминания о пути через джунгли, о долгой дороге сквозь непередаваемый ужас, выбросивший свои щупальца на поверхность кошмарного сновидения, распростерший свои жгутики, как португальский кораблик, петлями стиснувший грудь, захлебывающуюся дыханием - ибо как можно дышать непрерывной стеною дождя, непроглядным туманом, изнурительным кашлем всего окружающего мира? В стремлении срезать путь, мы свернули в низину, очутившись в липких объятиях джунглей - облизывавшихся и плевавшихся кувшинками плотоядных цветов, кромсавших нас невидимыми колючками и насылавших полчища деформированных злобой существ, пребывающих на грани между сном и безумием.

Мы не могли видеть их, но краем уха улавливали влажный шорох их ползущих сквозь воздух тел. В отчаянной попытке избежать преследования, мы искали входа вовнутрь земли.

О, цари зверей, цари джунглей! - только европеец мог бы назвать царем - льва или тигра, на худой конец гиену. Или слона! Царями джунглей были те полупрозрачные щупальца, шнырявшие между деревьев, чтобы подле самой земли - подстерегать - под пучками травы и под кустами, щупальца, стелившиеся по склонам. Внутри них, как по хрустальным тоннелям вышедшего из-под пера фантаста города, пробегали световые пауки, подобные искрам, с едва слышным треском они выворачивали свои безучастные мордочки, оскаленные сотнею острых как иглы зубов, в сторону человека, оказавшегося тут абсолютно ненужным, инородным телом, телом, которое провалилось сквозь карточные перекрытия, чтобы очутиться в запретных складках тканей творения, в малопосещаемых кладовых космоса, где даже самые отважные не возымеют мужества обратить внимание на богатства, даже полночный вор, наученный лисицею, не оторвет глаз от опасного мрака, ежесекундно сверяя свои ощущения с тем единственным, что может его спасти - с детальной топографической картой.

Мы разбили наш лагерь в пещере, мечтая о костре, как о небесном Иерусалиме, но огонь не слушался нас. Наши спички высекали воду вместо огня! Наши ножи не резали сухое дерево, которому было уже наверное не меньше тысячи лет, а приживляли щепки к его надменному телу, готовому, казалось, еще чуть-чуть и испустить вздох, пробуждаясь, - оно готово было ожить и мы отступились. Наши приготовленные для чрезвычайных ситуаций зажигалки высекали ледяные искры, которые уносились под своды пещеры и, сбиваясь в стаи, искали пути наружу. Мы сидели во тьме, прижимаясь друг к другу и дрожа, но каждый казался соседу ненадежной опорой, мы боялись обернуться и различить очертания какой-то совершенно чужой тени, обнимающей нас, склабящейся из-за плеча трагикомично и неотвратимо.

Не выдержав, я вскочил и с воплем бросился к выходу, но я ошибся! Я двигался не к тому выходу; и чем ближе оказывалось слабое пятно света, тем более я убеждался в том, что мы были загнаны в ловушку собственного страха. Джунгли обманули нас - говорил я себе - ввели в заблуждение, заставив видеть совершенно иное в том, что было совершенно обыденным, представляя нашему взору невиданные фантазии, рождающиеся из теней и светлых линий дождя... тропического дождя, этого "конца света в миниатюре"; из линий для нас рождался непередаваемый ужас, выпучивающийся как из лихорадки... Но ничего этого на самом деле не было! Ничего из этого на самом деле не было!

Я вынырнул из пещеры, жадно ловя ртом воздух. Вокруг меня царила тихая ночь, прорезаемая воплем напуганной страшным сном обезъяны, перекличкой гиен, звоном насекомых, шорохом пиявок, стонущим шумом из выси - где переплетались между собою в почти неприличном акте взаимоподдержки ветви джунглей.

Я увидел их почти сразу сквозь колючие, искореженные неведомой силой ветки кустарника - они спускались по склону, тихо покачиваясь, облаченные в балахоны. На них были маски. Я невольно помотал головой... ущипнул себя, чтобы удостовериться в том, что не сплю, - их одеяния были красными, как лепестки мака. Остроконечные капюшоны над масками делали их похожими на привидения, столь естественные, как казалось мне, после всего, что уже преподнесли джунгли.

Мне удалось незамеченным пробраться под кустами - я почти не чувствовал впивавшихся в спину шипов, а воздух, проникавший сквозь прорехи одежды, приятно остужал кожу, холодил позвоночник, почти ласково щекотал мои ребра и лопатки, струился под рукавами, вызывая на руках моих тот эффект гусиной кожи, знакомый каждому человеку. Вместе с ощущениями плоти, ко мне возвращалось равновесие. Я крался вслед за процессией, стараясь не оглядываться и не озираться.

И хотя двигался я очень осторожно, идущий предпоследним вдруг на неуловимое мгновение замер, а потом медленно обернулся, не останавливаясь впрочем, а обернулся на ходу и посмотрел на меня - так казалось мне - я думал, что он посмотрел на меня! - из-за плеча того, который замыкал шествие, он поглядел бесчувственно и без тени настороженности сквозь прорези маски, блеснув... блеснув и ослепив - колючими маленькими огоньками в прорезях - и я понял, меня пронзило и даже в некотором роде оскорбило в лучших... предчувствиях, в предчувствиях лучшего... это была не маска.

Подслеповато щурясь, я полз дальше, я глотал едкий пот, стекавший по верхней губе, и прыскал той бесвкусной влагою, что капала с носа и текла по щекам - она лилась с хлещущих веток... выливалась из кувшинок, извивавшихся над тропою, била фонтанчиками из раздавленных под моими ладонями пузырьков... а тот, который оборачивался, давно увидел все и уже не обращая внимания на все... на все, что шло вместе с ними, увлекалось в их водоворот, ползло чавкающей пиявкою за маячавшим кусочком мяса... он шел дальше, а я теперь не сводил глаз с его спины, казавшейся роднее других спин, со спины, относившейся ко мне с особенным чувством и посмотревшей сквозь меня.

Внезапно я словно очнулся - я понял, что процессия поет. Они подвывали, заставив все остальные звуки отступить. Я не заметил, как какофония, эта феерия звуков, наполняющих джунгли ночью, нота за нотой подменялась голосами красных призраков, но в одно мгновение их хор грянул... тихим воем, заставившим каждый волосок на моем теле подняться дыбом... я почувствовал себя крапивой, выпроставшей жесткие листики свои из мрака забвения... весною, с первым криком птицы... я почувствовал себя крапивой, жестко ухмыляющейся, колюче подмигивающей всему миру, но сжимающейся в страхе, вот сердце начинает стучать, словно камень, брошенный в бочку, оно стучит быстро-быстро, его уже не слышно, и нет разницы - крапива ты или рыба, рыба, рыбьими губами ты возносишь мольбу за мольбою, умоляя избавить и прекратить, прекратить раз навсегда, прихлопнуть, пристрелить. Но вой беспощаден, он не заметит никакой, даже самой ничтожной помехи.

Они пели... немного заунывную и немножечко печальную, как могло показаться песню, не без сентиментальных ноток, песню железнодорожного полотна, убегающей электрички, песню океанской волны и криков ласточек над крышами июньского города, это была песня визга и перелесков... чересполосиц, щелкающих, квакающих, раздирающих, расплывающихся слоев атмосферы и томительного сладостного изнеможения. Такой была песня красных призраков.

Я спрятался за камнем. На раскинувшейся впереди поляне красные маски образовали цепочку вокруг полого дерева. Они взялись за руки...

Полое дерево, исчадие самых худших предчувствий и балансирующих на грани - кошмаров, балансирующих на грани ужасающего...

Со временем я уловил в их песне определенную логику - должно быть, я уже привык, мне стали известны некие базовые принципы, непрерывная концентрация на спине моего куратора наделила частицей его понимания. Я слышал ритмичное биение, эта вибрация провозглашала нечто совершенно невообразимое, настолько чуждое всякому опыту, что я страшился думать о том, кому или чему мог бы принадлежать такой опыт, которому это совершенно чуждо, и если я пытался хотя бы на миг допустить представление о том, что скрывалось под чуждым всякому опыту, разум мой отказывался содействовать:

"ЭТО, ЭТО, НЕ ТО, НЕ ТО, УГУ, УГУ, ДА ЭТО, ЭТО, НЕ ТО, НЕ ТО, УГУ, УГУ, ДА ЭТО НЕ ТО!"

Рассудок мой отчаянно сопротивлялся, судорожно выхватывая ритмы, в моем мозгу чей-то юный голос... с энтузиазмом переиначивал каждый звук, который я силился понять - пытаясь заглушить пение красных призраков, в моем сознании судорожно рождались бессмысленные фразы, обрывки никогда не существовавших популярных песен, несбывшиеся формулы из рекламы никогда не существовавших продуктов... "жиды, жиды, потому что жиды горят в ночи, жиды горят в ночи, ей-ей, потому что жиды горят в ночи, жиды жиды." - Я затыкал уши мои от жаркого шопота обезумевшего в моем уме... не было спасения, не было спасения. Если кошмар поджидает... если кошмар хочет спасти спереди, он одновременно нападет и сзади, и слева, и справа, он выползет едким дымом из-под земли, рухнет с карниза, как снег...

"ЭТО, ЭТО, НЕ ТО, НЕ ТО, УГУ, УГУ, ДА ЭТО, ЭТО, НЕ ТО, НЕ ТО, УГУ, УГУ, ДА ЭТО НЕ ТО!

Из полого дерева на красных взирала пустота - это был абсолютно голый Хаос, в полом дереве. Полое дерево не являлось одеждой, оно не было космосом, оно было спиральным мостом... оно было трубою, да оно было курительной трубкой, раскаленной и изливающей жаркий дым, в котором колебались высокие фигуры призраков, их маски причудливейше меняли выражения, они превращались в другое, чтобы мгновенно вернуться к своим прежним формам, неизменным как все Хранимое...

Меня потащили к полому дереву, но я не чувствовал прикосновений. Я не видел тех, которые вели меня к дереву. Мой изнуренный борьбою рассудок молчал, не давая ни одной зацепки для воображения, которое словно мокрая тряпка... в ведре пьяной уборщицы... согласно хлюпало в такт колебаниям вод.

"Я НЕ ЭТО, НЕ ЭТО, НЕ ТО!" - С брызгами крови гаркнул я, не узнавая собственнного голоса. Да можно ли было поручиться, что голос... вообще существует, что-то такое вообще существует? Призраки внимательно глядели сквозь меня, но я был прозрачен не только для них - моя форма увяла, ее лепестки опали еще в пути к поляне, они серели где-то на той тропе, улыбаясь листьям подорожника и стопам любопытного каннибала, крадущегося к секретной поляне, крадущегося к секретной поляне. Крадущегося, как хищник, по стопам хищника, - как призрак - и попадающего в объятия призраков.

"НЕТ НЕТ, ЭО ЭО, НЕ Я НЕ Я, ЦЦЦ ЦЦЦ, ОА ОА АШИ АШИ, ЦЦЦ ЦЦЦ" - Эхо разносило мой голос по лесу, заставляя... рысь настороженно замереть в прыжке, пиявку приподнять голову, отрываясь от трапезы... Мир рушился и все понимали, что жизнь закончена, одежда снята, полое дерево... полое, оно было кабинкой для переодевания... Что-то явилось на зов, я почувствовал удар в грудь и упал. Обезъяны нашли меня спустя три или четыре дня и оттащили к деревне. На восстановление сил ушло несколько месяцев, но все чувства мои оставались приглушены, я взирал на окружающих словно через некую пелену. Я был единственным из всей экспедиции, кто пережил эту ночь.

Чандала Медиа - Candala Media

Сайт поддерживается группой сотрудников Инфернального Домена 2001 - 2017