Инфернальный Домен
Ритуал
Корни
Призма
Исследования

ЛЮЦИЙ

Письма к Октавию

(отрывки)

Выслушай, Октавий, мой милый мальчик, эти наставления мудрости, дабы слово происходило из уст твоих, когда будут хулить нас и обманывать малых сих. Ты знаешь не хуже меня, что находятся такие мракобесы, которые уже дошли до обвинений нас в поклонении животным, они говорят, что мы, будто бы, совершаем акты плотской любви с ними, как будто это обвинение само по себе не звучит как болтовня пьяницы у стойки. Но в нем, тем не менее, есть своя доля правды, и не стоит тебе опровергать то, что является куда более достоинством, чем недостатком.

Octavius> Милый Люций, с удивлением и неприязнью выслушивал я, переодевшись гражданином, в питейном доме сплетни, касающиеся тебя, причем распространявшие их нисколько, казалось, не скрывали своего упоения этим низким пустословием. Говорили они, ссылаясь на донесение неких несуществующих очевидцев, что у тебя в доме живет наравне с человеком какое-то животное - не то осел, не то коза, а может все это вместе взятое, и что, якобы, всякого входящего вынуждают прежде поцеловать это животное в морду, внушая, что обличие свое оно тогда сменит на облик красивой девушки - не то дочери, не то жены твоей, а сам лобзавший докажет таким образом свое достоинство. Но и это не все, говорили, что к столу у тебя подают вино из не то слюны, не то вагинального секрета дикой не то кобылы, не то кошки - отчаянный плод безумной фантазии, если ты меня спросишь, - но утверждается это у людей со всей серьезностью и весьма ужасаются они этим "разоблачениям", и доходит до того, что все пьяницы в заведении наперебой рвутся к подиуму, чтобы осудить тебя и вместе с тобой доброе наше Учение.

На гербе одного города, Октавий, изображение трех рыб. Многие и вовсе предпочтут бранить истинное Учение, подбирая слова отчаянно смелые, они скажут: "учителя ваши такие-то и такие-то; среди них ослы, тупорылые свиньи и блудливые волчицы - они учат вас выть с ними на их безумном зверином языке и облизывать звериные морды, истекающие слюной и капающие кровью". На такое обвинение отвечать надобно, не мигая глядя в глаза обвинителю, "да, они териоморфны в ваших глазах, ибо подобное видит подобное. Но разве и Папа Карло не вырезал маленького деревянного человечка сначала поросенком, а затем слоником, и лишь на третий раз носатым евреем?"

И еще вот такое суеверие бытует среди горожан. Я не утверждаю, Октавий, что они сами до этого дошли, но хочу сказать, что среди них каждый десятый является врагом Учения, подслушивающим намечающиеся настроения и придающим неоформившимся "идеям" тот импульс движения, благодаря которому последуют они в нужном ему русле, чтобы породить сплетню. Они между собою распространяют слухи о том, что, якобы, в городе мы не то свирепствуем, как чума, не то орудуем, как банда преступников, и похищаем не то детей, не то стариков, чтобы не то освежевать их, не то выкрасть кости из живого, ни о чем не подозревающего человека, дабы не то принести все это в жертву, не то сварить колбасу, чтобы не то съесть ее, не то продать гражданам не то на рынке, не то из-под полы. Опровергать подобные слухи было бы нелепо - все-равно, что для лисы, спрятавшейся в курятнике, оправдываться перед петухами. Есть такое дело, Октавий: постигая Учение, ты поймешь, почему это нужно. Отвечать же следует так: "пусть выйдут вперед из вас враги Учения". Конечно, они не выйдут вперед, и потому вопрос будет закрыт, а люди в мракобесии своем посрамлены.

Почему-же они считают, что нам недозволено изготовлять мазь из похищенных детей? Напротив, дозволено, Октавий! И не только дозволено, но и строго предписано. Следуй стезе справедливости и наставники будут удовлетворены! Разве не знают хулители Учения о том, что в заповедях говорится: подноси то, чего потребуют; приноси такие предметы, какие угодны вышестоящим; посвящай вышестоящим детей. Я уверяю тебя, Октавий, что они об этом осведомлены, но со свойственным им двоедушием ищут путей, чтобы при помощи неверного толкования частностей исказить целокупную картину. Неразумные бесы, толкающие их под правую руку, нашептывают следующий довод: "если ваши женщины породят детей, то тех детей вы и посвящайте вашим высшим." Не согласиться с такой постановкой было бы нельзя, не будь она в корне неверна. Нам предписано посвящать детей и любые оговорки ничем не отличались бы от ереси, матери всех видов непослушания и лучшей подруги невежд, а вот когда наши женщины, в свою очередь, порождают "детей", то что с ними делать, едва-ли касается оборванцев, не ведающих истинного блага, ибо женщины наши все принадлежат Великой Силе и все их "дети" суть инкубы уже постольку, поскольку после пришествия и благовещения Великой Силы, когда она возлежала нас ради со всеми тварями космоса, есть лишь один критерий избранности: принятие или непринятие истинного Учения, и непринявшие, в сердце своем затаившие обиду и невежество, суть люди ветхие, которых и надо пожирать, как гнус таежный пожирает трупа, среди дерев павшего от собственной руки, сжимавшей не то стамеску, не то пилку для ногтей.

...

Найдутся в доброй нашей стране наставники, известные проповедями своими, которые предпишут трудиться душе твоей, что в общем-то было бы и полезно для нее, коли не предъявляли они, заманив тебя приятным словом "труд", каких-то немыслимых требований, не путались в бесконечных оговорках и, формулируя условия, не увязали бы в трясине праздного буйствослова фантазии, испорченной многими поколениями вырождения, да и изначально плохой кровью.

Стоит только тебе запутаться в тех искаженных понятиях, и взгляду твоему предстанут ложные ориентиры, а твои измерения будут зависеть от неверных мер. Решая дилеммы, ты не будешь рассматривать ничего, кроме двух фиктивных вариантов одного и того-же фантазма.

Что касается меня, то я скажу так: душа и правда должна трудиться, но она не должна рассматривать это как работу. Любая душа, которая работает, находится в рабстве заблуждений, вне рамок которых нету ни восприятия феномена работы, ни возможности рабства как модуса повинности, не говоря о том, чтобы нашелся некий "рабовладелец", вообще немыслимый в контексте непогрешимой доктрины пиетета праедестинаций.

Что уж там, я бы сказал, несовместимы феномен "работы" с естественным трудом настолько, что невозможной задачей было бы найти иллюстрацию для сравнения их. Скорее следовало бы ввести понятие имманентного труда как естественной акциденции деградации пред-назначения существа и умопостигаемого, то есть осознаваемого труда как секундарного признака живой души, которая сама по себе представляет собой функцию имманентного труда. Таким образом мы знали бы, о чем говорить в применении к конкретной ситуации с "нужностью труда для души". Осознаваемый труд - это то единственное, о чем имело бы смысл говорить, поскольку имманентный не описывается категориальным инструментарием самосознания живой души. Я говорю "имманентный", подразумевая его субъектность относительно проявленного, и сказал бы про него-же "трансцендентный", имея в виду чуждость этому осознаваемому миру (космическому объекту), и "перманентный", апеллируя к его вечности, равной вечности праедестинации как таковой.

Естественно, осознаваемый труд не равен вечности праедестинации, поскольку поделен в соответствие фрагментам и зонам действия сознания во времени и пространстве, которое мы, как тебе известно, полагаем сосчитываемым в радиальной системе координат.

То-же, что те "великие ученые" гордо нарекают "трудом души" не имеет онтологического обоснования и целиком принадлежит миру фантасмагорических заблуждений. Дикостью прозвучало для меня услышанное из твоих уст предположение необходимости коррекции вектора приложения душевного труда, базирующейся на предположении возможности адекватного разграничения, так сказать, составления реестра, в коем на своих местах находились бы "трудовые" подвиги и "нетрудовые", "допускаемые как издержки" и тому подобные деяния. Важным делом для твоего ума было бы уяснить, что "допускаемые издержки" известны лишь ему самому, и потому провел бы он свое время не без пользы, если бы, замкнувшись сам в себе, занялся их исчислением, но не предъявлял претензий на большее и не пытался делиться своими "занимательными" результатами, пока его об этом не спросили бы, то есть никогда.

Эксклюзивность вопроса о душевном труде может иметь место лишь в случае заинтересованности результатами деятельности ума, анализирующего свой фантасмагорический реестр, и с какой стороны я ни посмотрел бы на это, мне это кажется неизбежным, потому что заинтересованность является феноменом осознаваемого труда души, однако, стремясь к тому, чтобы досконально разобраться в устройстве мироздания и его элементов, я снисхожу для предпосылки феномена "болезненного осознавания" или скорее "переживания", развивающегося на базе парадигматической боли, пикантно, как и любая деталь, украшающей космос, построенный на основании прочтения Скрижалей Бездны. Тогда я допускаю, что осмысление "нетрудовой активности" души является модусом так называемого "неприятного переживания", и хотя с моей точки зрения таковое гармонично вписано в осознаваемый труд, ибо оно, как и всякая парадигма, изначально существует, ничто не мешает ему производить именно то впечатление, в связи с которым оно изначально и существует, а человеческому существу в полной мере обладать набором человеческих признаков, демонстрируя склонность к рефлексии, позволяющей иметься в наличии осознанию переживания, и заблуждению, делающему возможным таковое.

Думаю, что ты вполне отдаешь себе отчет в невозможности трансформации человеческого существа. Даже если ты по-прежнему несознательно испытываешь ряд привязанностей к твоей временной человеческой форме, то уже не склонен мыслить в духе приверженцев "процесса трансформации". Сейчас, когда лишь несколько шагов отделяют тебя от посвящения в сан той безукоризненной машины, созданной по плану Нечистой Девы, что было бы невозможно, не получи твои наставники и я в том числе достоверной информации о твоем происхождении, ты должен считать трудом души служение истинному учению и игнорировать все остальное, если оно тебе трудом не кажется. Твои личные ощущения не играют никакой роли и ты имеешься в наличии лишь настолько, насколько достоин симпатии вышестоящих.

Что положительные, как ты их называешь, эмоции являются критерием полезного труда души - такие басни поведай в питейном доме, когда в рот твой будут заглядывать, прельщаясь твоим красноречием и бахвальством - и я готов поручиться, что многие из воспринявших слово твое пойдут за тобой, но куда именно поведешь ты их, на то должен быть твой умысел, о котором я сейчас распространяться не хочу. Ничем не отличаясь от неприятных или болезненных переживаний, положительные эмоции являют лишь кажимость мотивации и вознаграждения, и не имеют они ничего общего с мерами истины.

Ты можешь на это возразить, ссылаясь на какой-то опыт, который не то известен тебе, не то ты о нем слышал, не то ничего о нем не знаешь, что по мере продвижения по стезе благоприятного труда возвышается и эффект приятной эмоции для души, удлинняясь и представляясь едва-ли не вовсе нескончаемым, а также коренящимся в самых что ни на есть примордиальных глубинах. Но так ли это на самом деле, Октавий?

Задумайся о том, насколько приятно должно быть испытание чего-то хорошего для привыкшего к плохому. По интенсивности переживания и глубине его изысканное наслаждение гурмана не пойдет, пожалуй, ни в какое сравнение с радостью утолившего жажду путника, нашедшего чахлый оазис в пустыне. Однако отсюда не следует, что затхлая, смешанная с песком вода, коею испил он, черпая из грязной лужи, действительно лучше или коренится глубже, нежели то ароматное вино, которое тебе в золотом кубке подносили прелестные виночерпии среди деревьев сада моего. Качество одного и другого весьма относительно.

А теперь посмотри на привыкшего к хорошему вину человека: он брезгливо воротит свой красный нос от кубка, заметив какой-нибудь волос в нем или на боку его пятнышко. Страшно, диким голосом кричит он, начиная испытывать страдание, пока наконец не овладеет тем, к чему привык, и не опустошит судорожными глотками заветный кубок. Так и в случае теории "труда души" человеку приходится страдать, возлежа ли на шелковых подушках, метаясь ли по роскошным палатям, и не возрадуется взгляд его виду сада с поющими птицами, и испытает он отвращение к накопленным богатствам, пока не дорвется до вожделенного труда души, то есть до кубка, представляющего собой тонкое, возвышенное - не удовольствие, но достойнейшее занятие для души. Как скверно выглядят в свете этого благородного занятия те жалкие душевные бездельники, которые, испухнув от голода, предаются грубым удовольствиям, ни о чем, кроме пропитания плоти своей и удовлетворения ее не помышляя!

Не пойми меня превратно, Октавий, я не испытываю особой приязни к нищим и знаю цену богатству. Сказанное мной должно показать мелочность интерпретации разных видов удовольствия в качестве критериев верности пути, то есть в качестве оправдания того, что имеет место быть только в рамках заблуждения.

Не надо заблуждаться на счет того, что изысканные вина ты пьешь ради труда, поскольку этот труд доступно сделать пьяному, но отнюдь не само то, что ты их пьешь, является трудом. А относится ли подобное замечание также к тому, кто пьет болотницу, грызет камни или же выпивает самосознание, того тебе знать на данный момент не нужно, ибо что касается пьющих болотницу, они не будут измеряемы по столь примитивным мерам.

...

Они спокойны, при всей их молниеносности неторопливы и подобны медным статуям, взирающим с естественным выражением абсолютного превосходства, чуть тронуты уста их улыбкою, глаза-же черны, как беззвездная ночь, и хотя тебе будут внушать, что они похожи на людей, не верь даже и глазам своим, а верь мне - когда ты спросишь меня, похожи ли они на людей, я отвечу без тени сомнения: "не замечал". Насыщаясь светом, данным тебе в моих письмах, ты истончишься, и сделавшись совершенно прозрачным, оставишь любую попытку руководствоваться чем-либо, кроме истинного сущностного благоухания, и ветхий разум твоего человеческого тела отпадет, как увядающий лепесток цветущего лесного ореха, чтобы смешаться с пылью этой земли, созданной для того, чтобы украшать стопы идущего через нее.

Их лучезарное, налитое мраком спокойствие не из того сорта, что нарушается связью с частями запущенного некогда механизма, пусть даже и станут уверять тебя в том, что, будто бы, их видели приводящими что-то в движение или вовсе исправляющими. Не верь тем, которые искажают верное Учение, а верь мне, ибо я говорю так: невозможно было бы увидеть их и застать как за вмешательством, так и за обратным тому образом времяпровождения. Не надо поручать человеку то, что можно доверить посыльному демону - так говорят Высшие, и потому-то, Октавий, человек не может видеть их и застать за чем-либо. Они доверили задачу видеть их посыльному демону, а все, что ниже его, и вовсе не наделено даром зрения!

Если ты обратишься к своей памяти, то вспомнишь те сплетни, о которых с негодованием доносил мне в одном твоем письме. Тебя удручало, мой милый мальчик, то упоение, с которым чернь поносила то лучшее, что было дано тебе увидеть в моем доме, когда ты, окруженный группой товарищей, был вводим для ознакомления в покои, где постиг нечто очень хорошее и приятное для тебя. Действительно, будь я тобой, с полным правом и искренностью воскликнул бы: "как смеют недостойные называться мужами столь варварски лгать, утверждая, будто бы у Люция занимаются такими скотскими в прямом смысле делами, тогда как при всей моей наблюдательности никаких животных я заметить не смог!"

Ты был бы прав, восклицая то, что я позволил себе вложить в твои уста, лишь отчасти. На самом деле, Октавий, ты никогда не можешь знать, видел ли ты животное, человека или демона, пока тебе ясно не растолкуют, что именно ты видел или видишь перед собой. Если ты скажешь, "ее металлическая кожа была горяча, а ее лоно раскалено, как кузнечное горнило", то кто-же не согласится с тобой, если он в здравом уме? Однако тебе следовало бы допускать и альтернативные варианты, поскольку постигнутое тобою явилось именно тем, чем оно явилось, в силу моего доброго расположения. Из нас двоих - меня и всех остальных, включая тебя, - только я один занимаю ранг куда более высокий, нежели почтовый демон, вы же остаетесь низшими и будете таковыми, пока я не прикажу порядку вещей измениться. Думаю, это вполне понятно и не должно вызывать вопросов, не говоря о возражениях, которые ты давно оставил за собой, чтобы те, которые питаются самосознанием, нашли это в следах твоих и, увлекшись пиршеством, дали бы тебе еще немного времени на то, чтобы освоить прелесть Доктрины.

 

Злопыхатели, как ты их называешь, были бы совершенно правы, нарекая твое достижение падением, от вида коего чувствуют они отвращение и тошноту, хотя в глубине души и завидуют. Если посмотреть на вещи их глазами, то ты и твои товарищи действительно лобзали в моем доме каких-то животных, выставляя себя дураками, однако я бы предостерег тебя от того, чтобы искать и находить какие-то ответные в свою защиту слова, пусть те уже вертятся на твоем языке, потому что, во-первых, достойное уважения и благое не требует оправдания, во-вторых, ты все-равно не смог бы найти оправдания, которое выдержало бы проверку на истинность, ведь виденное тобою было результатом моего желания. Если-же ты скажешь: "мы совокуплялись с животными; мы попадали во власть магии; но зато в глазах Люция...", то я вынужден буду строго одернуть тебя: картина мира, открытая мне, не имеет никакого применения в рамках твоей, и если бы, волею провидения, тебе привелось увидеть то, что было "в моих глазах", ты, наверное, тотчас исчез и имени твоего в книгах жизни этого мира не нашел бы даже самый пылкий искатель, из чего, конечно, не следует, что он нашел бы его где-нибудь в другом месте, равно как не следует и обратного. Считая, что моими глазами можно как-то там "видеть" не то вещи этого мира, не то его сокровенную суть, ты уподоблялся бы хулящим Величие, ибо инкриминировал бы Нечистой Деве неспособность создать магическую форму, которая прозревала бы космические циклы от начала до конца, творила взглядом, скользящим по Скрижалям Бездны, и не видела бы в упор, если бы не хотела того, горстки частиц, сотворенных одним ударом в одном единственном, когда-то имевшемся в актуальности месте. Ты недооценивал бы, уподобляясь черни, великие способности организованной пыли, явленной тебе как Люций, некогда Flamen Faunalis, в иной раз лучше известный как Этот Вводящий, в ряде случаев почитаемый как истинный бог, способности этой организованной пыли к самосвечению, не требующему иного "созерцателя", равно как и иного "созерцаемого", что лишь стало бы невозможным препятствием, абсолютно несуществующим третьим элементом между мной и Нечистой Девой, вселившей в меня жизнь поцелуем, как если бы я был зеркалом, дарующим ей Порядок, когда в нем отражалось Ничто за ее спиною, обращенной в Ничто.

[О человеконенавистничестве]

[...] Что касается так называемого "человеконенавистничества", то за примерами не придется далеко идти. Чтобы найти пример ярко выраженного человеконенавистничества, пойди ярким днем из дома твоего, милый Октавий, и посмотри на первого встречного, это может быть, впрочем, и какая-нибудь вещь, и тогда ты увидишь человеконенавистничество.

Точно также, когда ты захочешь написать проникновенный трактат против людей, то сначала спроси моего совета и я порекомендую тебе заняться учением и провести дни твои в библиотеках, о Октавий, дабы с легким сердцем и незатруднительно было находить тебе некоторые, с позволения сказать, миллионы примеров твоего пристрастия. Я мог бы не без оснований взять любой из них и считать человеконенавистничеством, но другие не видели бы этого. Так происходит не потому, что правда скрыта где-то глубоко в тех примерах, а потому, что подобное отталкивается подобным и одно не видит другого даже вблизи, если поставить их нос к носу, как в той рассказанной Юлием басне про человека, решившего купить себе пряников, но не имевшего головы. Сказать по-правде, я получаю от этого даже некоторое наслаждение, не то чтобы с умыслом читая для себя человеконенавистнические трактаты, а между другими делами, напоминая себе того крестьянина из басни про крестьянина и клубнику, которую тот с удовольствием поел в лесу, из-за чего, однако, не опоздал и в свое место в свой-же час успел.

Предостерегаю я тебя от поспешных начинаний, Октавий, ибо окрыленный моими спокойными и рассудительными словами, ты наверняка уже приготовился поживиться каким-нибудь человеконенавистничеством, достойным лишь черни, подобно тому продавцу щербета из басни, который, рассудив, что завтра наступит конец света, опрокинул весь щербет и занялся поеданием обглоданных костей. Я же речь свою веду о том, что нельзя делать такого ограничения, которое заведомо ставило бы тебя в невыгодное положение, Октавий. Совсем не то называю я грязью и мусором, что валяется на земле и никому не нужно, а то, что, подобно тому бумажному змею, которого недавно запускали вы с Марсием, горделиво пребывает над головами вашими, обадривая вас дружески и отечески зажигая в ваших сердцах жажду стремления, как в популярной побасенке про возвышение общающегося с высоким. Если следовать за моей мыслью, как это делал погонщик баранов из басни про людоеда, то ты откроешь для себя новое качество того, что тебе раньше никак уж не представлялось человеконенавистничеством.

А что до высокого, то предоставь высокому заботиться о том, что возвысить, а что унизить, для нас же есть только одна, как в той песне про царевну и лягушку, притворявшуюся женихом, высокая привязанность, коей и восполняется низость нашего проживания в стойле со всеми скотскими удовольствиями, коим я и предаюсь, оставляя тебя размышляющим.

[...]

[об оставлении в опасности]

...это сочленение рук и изящество подбоченившейся небрежно фигуры стоит ценить куда более, нежели нить, связывающую с жизнью, ведь по сути дела наматывая нить на палец, негодный человек совершает грех оставления в опасности, он оставляет в опасности все [...] он ценит жизнь наверное поболе сущностного благоухания, а потому оставляет в опасности, не замечая того [...] поэтому любой человек - ненадежный партнер, никогда не связывайся с человеком, Октавий. Брось нить влачиться за тобою, ведь даже если на нее наступит лошадь, что с того? Разве пожалеет богатый о какой-нибудь нити, пусть на нее наступит не только лошадь, но и слон или даже целое стадо слонов! Ты спрашиваешь в письме твоем, которое сейчас я велел зачитывать мне, о том, как следует с этой нитью поступать, тебя волнуют, скажу я, вещи какие-то нестоящие, право-же, которые для настоящего праха, собранного и скрепленого слюною, вовсе не должны быть волнительны! Подумай лучше о том, чтобы не совершить греха оставления в опасности всех тех благородных парадигм, которые никогда не нуждались в твоей помощи и потому позволили тебе возомнить слишком многое, возомнить, что они не сильнее тебя в некоей чудовищной, несравнимой мере, что они не видят тебя в упор только потому, что ты видишь вместо них всякие никчемные вещи и обманываешься, спотыкаясь по праву ущербности твоего рождения на всех ровных местах, какие только бытуют в твоем мире [...]

Высшая добродетель, присущая высшему существу, прекрасна во всех отношениях, как фигура танцовщицы, присевшей отдохнуть и забывшейся, раскинувшейся в легком сне; припомни, ведь ты видел ее удаляющейся и приближающейся, радовался этой чудной походке и волнению линий, подобных дикого зверя, а также изгибу бровей и всей статной фигуре, так не ощущаешь ли возможность того, что, теоретически, может быть, есть какая-то опасность для нее лежать вот так раскидавшись среди всех гостей, которые приходят и раньше их никто не видел и не увидит позже?

[...]

[о значении земли и неба]

...в значении "земля", когда-же те источники повествуют о "земле", что становится известно тебе из трижды испорченных рукописей, каждую из которых наверняка не поймет автор другой, настолько низко пресмыкаются их искусственные народные языки и присущая тем фонетическая опись "по-буквам", как у обезумевших немытых, пропахших рвотой детей, читающих "по-буквам", - когда они повествуют о "земле", то имеют в виду "начало трансцендентной субстанции", и поистине если в твоих представлениях укоренились понятия, не являющиеся понятиями, да попросту излияния непристойного делирия, ты вероятнее всего не поймешь, о чем разговаривали между собой те источники... и правильно сделаешь, ибо, если хочешь знать мое мнение, я за то, чтобы тварь жила ради живота, она пила бы каждый день до умопомрачения крепкое пиво и поедало хлеб, называя все это [...] я за то, чтобы вещи назывались своими именами - то, что попадает в живот, носило название хлеба, но то что растит его, называлось землею, и все знали бы, что так заведено нашего ради живота; а если все стали бы вместо этого кривляться, в низменном чувстве сотрясая живот, и "стремиться" к высшему, то было бы оскорблением, которое стоит пресекать [...] я скажу тебе правдиво, настанет время, когда уже не будет разницы, кривляться или быть честным, тогда рассудок живота помрачится и животы вывернутся в стремлении испачкать своими отходами все, что было хорошего до них. Тогда младшие, конечно-же, не будут чтить старших, а место старших займется такими, которых не за что чтить. И те и другие будут ничем иным как гниющими отходами вывернувшегося некогда живота.

 

Чандала Медиа - Candala Media

Сайт поддерживается группой сотрудников Инфернального Домена 2001 - 2017