Инфернальный Домен
Ритуал
Корни
Призма
Исследования

Песнь Кали

отрывок из одноименного произведения (Дэн Симмонс)

"Я бедный человек из касты шудр. Я один из одиннадцати сыновей Джагдисварана Бибхути Муктанандаджи, который был вместе с Ганди во время его похода к морю.

Мой дом в деревне Ангуда, неподалеку от Дургалапура, что находится на железной дороге между Калькуттой и Джамшедпуром. Это бедная деревня, и никто извне не проявлял к ней ни малейшего интереса, кроме того случая, когда тигр съел двух сыновей Субхоранджана Венкатесварани, а из бхубанешварской газеты появился человек, чтобы спросить Субхоранджана Венкатесварани, что тот чувствует по этому поводу. Я помню этот случай не очень хорошо, поскольку случилось это во время войны, то есть лет за пятнадцать до моего рождения.

Наша семья не всегда была бедной. Мой дед, С. Мокеши Муктанандаджи, когда-то ссужал деньгами деревенского ростовщика. К тому времени, когда я появился на свет, будучи восьмым из одиннадцати сыновей, нам уже давно с лихвой возместили все деньги деда. Чтобы оплатить часть процентов по его долгам, отцу пришлось продать шесть акров своей самой плодородной земли - что была ближе всего к деревне. После этого на одиннадцать сыновей осталось пятнадцать акров, разбросанных на многие мили. На таком клочке земли невозможно вырастить даже достаточное количество тростника, чтобы прокормить пару буйволов.

Положение немного улучшилось, когда в 1971 году мой старший брат Мармадешвар отправился выполнять патриотический долг и был сразу же убит пакистанцами. Тем не менее перспективы для нас, оставшихся, были не слишком хорошими.

Тогда у отца появилась идея. Я восемь лет проходил неполный курс обучения при Христианской сельскохозяйственной академии в Дургалпуре. Покровителем школы был очень богатый мистер Деби из Бенгальского племенного центра. Это была маленькая школа. У нас было мало учебников и лишь два учителя, один из которых медленно лишался рассудка из-за сифилиса.

Тем не менее я был единственным из семьи моего отца, кто вообще ходил в школу, и он решил, что я должен поступить в университет. Он хотел, чтобы я стал врачом или - что еще лучше - торговцем и принес в семью много денег. Кроме того, это решало проблему с моей долей земли. Моему отцу было ясно, что врачу или процветающему коммерсанту не понадобится маленький клочок скудной земли.

Что касается меня, то я испытывал неоднозначные чувства по поводу этой затеи. Я никогда не удалялся больше чем на восемь миль от Ангуды. Я ни разу не ездил ни на поезде, ни на автомобиле. Я мог читать очень простые книжки и писать элементарные фразы на бенгальском, но не знал ни английского, ни хинди, а на санскрите мог лишь прочитать наизусть несколько строк из "Рамаяны" и "Махабхараты".

Короче говоря, я не был уверен, готов ли я стать врачом.

Отец одолжил еще денег - на этот раз на мое имя - у деревенского ростовщика. Мой учитель в своем помешательстве написал мне рекомендацию для поступления в Калькуттский университет и отправил ее туда своему старому преподавателю. Даже мистер Деби, который в свои еще дохристианские годы поклялся Ганди, что будет смиренно работать на благо наших деревень, а свой пепел завещает развеять над главной дорогой Ангуды, тоже отослал в университет письмо, в котором просил проявить доброту и принять бедного, невежественного крестьянского мальчика из низшей касты под своды многочтимого храма науки.

В прошлом году появилась вакансия. Большую часть взятых в долг денег я заплатил в качестве бакшиша своему учителю и секретарю мистера Деби, после чего уехал из дому в огромный город. Как же я был напуган!

Не стану описывать, какое впечатление произвели на меня все чудеса Калькутты. Достаточно сказать, что каждый час приносил все новые открытия. Вскоре, однако, я оказался в подавленном состоянии. Моих скудных средств едва хватило, чтобы внести плату за обучение в первом семестре, а оставшихся денег не хватало на дорогую комнату в студенческой гостинице рядом с университетом. Первую неделю в городе я спал под кустами на Майдане, но после того, как начались муссонные дожди и меня дважды поколотили полицейские, я убедился, что нужно искать комнату.

Первые четыре занятия принесли одно разочарование. На занятия по введению в национальную историю собралось больше четырехсот студентов. Учебник для меня был роскошью, и редко удавалось сесть достаточно близко от лектора, чтобы его слышать. Он говорил неразборчиво, да и пользовался только английским, который я не понимал. Поэтому я целыми днями подыскивал жилье и мечтал снова оказаться дома, в Ангуде. Я знал, что если даже ограничу питание рисом и шапати один раз в день, то все равно через несколько недель деньги закончатся. Если повезет и я найду подходящую комнату, то голод ждет меня гораздо раньше.

Затем я ответил на одно объявление в газете "Стьюдент Форум", в котором приглашали соседа по комнате, и все переменилось. Комната располагалась в шести милях от университета на седьмом этаже здания, заселенного преимущественно беженцами из Бангладеш и Бирмы. Студент, изъявивший желание разделить пополам расходы на комнату, учился на предпоследнем курсе. Это был выдающийся человек, на несколько лет старше меня, который изучал фармакологию, но хотел стать когда-нибудь великим писателем, а если не получится, то ядерным физиком. Звали его Санджай, и, когда я впервые увидел его среди гор бумаг и нестиранной одежды, я почему-то понял, что отныне моя жизнь никогда не станет прежней.

За половину комнаты он хотел двести рупий в месяц. Должно быть, мое лицо выражало отчаяние. К этому времени в кармане у меня было меньше сотни рупий. Я понял, что совершил двухчасовую прогулку напрасно. Тогда я спросил, можно ли присесть. Подошвы моих ступней страшно болели после того, как меня в одну из предыдущих ночей отколотили палками-латхи. Потом я обнаружил, что полицейские сломали мне своды ступней, Услышав об этом, Санджай сразу же проникся ко мне жалостью. Он пришел в ярость, когда я рассказал ему о побоях и размерах взяток, которые требуют служащие университетского общежития. Как я вскоре узнал, смена настроений Санджая напоминала муссоные бури. В данную минуту он мог быть спокоен, задумчив, неподвижен как статуя, но уже в следующую - мог распалиться до неистовства из-за какой-нибудь социальной несправедливости, пробить кулаком прогнившие доски стены или спустить по черной лестнице какого-нибудь бирманского ребенка.

Санджай состоял сразу и в Маоистской студенческой коалиции, и в Коммунистической партии Индии. Тот факт, что две эти группировки терпеть не могли друг друга и часто вступали в потасовки, казалось, совершенно его не волнует. Своих родителей он обозвал "загнивающими капиталистическими паразитами", которые владеют в Бомбее небольшой фармацевтической компанией и каждый месяц присылают ему деньги. Поначалу родители отправили его учиться за границу, но он вернулся, чтобы "возобновить контакты с революционным движением в своей стране". Еще большую обиду он нанес им, выбрав для получения диплома скандальный и плебейский калькуттский университет, вместо того, чтобы найти какой-нибудь колледж попрестижнее в Бомбее или Дели.

Рассказав все это о себе и выслушав мою историю, Санджай тут же снизил мою долю до пяти рупий в месяц и предложил одолжить мне денег на первые два месяца. Признаюсь, я плакал от радости.

В течение последовавших недель Санджай показывал мне, как выжить в Калькутте. По утрам, еще до восхода солнца, мы ехали в центр города на грузовиках с водителями из неприкасаемых, отвозивших мертвый скот к топильщикам. Именно Санджай просветил меня в том, что в таком огромном городе, как Калькутта, кастовые различия не имеют никакого значения и вскоре, с приходом грядущей революции, исчезнут. Я соглашался со взглядами Санджая, но воспитание по-прежнему не позволяло мне сесть в автобусе рядом с незнакомцем или взять кусок лепешки у уличного разносчика, не поинтересовавшись инстинктивно, к какой касте тот принадлежит. Как бы там ни было, Санджай показал мне, как бесплатно проехать на поезде, где можно бесплатно побриться у уличного цирюльника, обязанного моему другу какими-то услугами, как проскользнуть в кинотеатр во время перерыва на трехчасовом ночном сеансе.

В это время я вообще перестал посещать занятия в университете, а мои оценки поднялись от четырех F до трех В, а потом и до одного А. Санджай научил меня, как покупать старые билеты и контрольные у студентов старших курсов. Для этого мне пришлось одолжить у моего соседа еще триста рупий, но он не имел ничего против.

Поначалу Санджай брал меня на собрания МСК и КПИ, но нескончаемые политические выступления и бесцельные перепалки вгоняли меня в сон, и через некоторое время он уже не стал настаивать, чтобы я ходил с ним. Гораздо больше пришлись мне по вкусу редкие посещения ночного клуба отеля "Лакшми", где танцевали полураздетые женщины. Такое было почти немыслимо для правоверного индуиста вроде меня, но должен признаться, что это было ужасно волнующее зрелище. Санджай назвал это "буржуазным упадком" и объяснил, что наш долг - засвидетельствовать проявления тошнотворного разложения, которые неминуемо сметет революция.

Мы прожили в одной комнате не меньше трех месяцев, прежде чем Санджай рассказал мне о своих связях с гундами и капаликами. Я и до этого подозревал, что Санджай имеет какое-то отношение к гундам, но о капаликах мне вообще ничего не было известно.

Даже я знал, что в течение нескольких лет банды азиатских тугов и местных калькуттских гундов контролировали целые районы города. Они собирали дань с беженцев из разных мест за въезд и право поселиться в заброшенном жилье; они контролировали потоки наркотиков, проходивших через город и оседавших здесь; они убивали любого, кто вмешивался в их традиционные дела, связанные с защитой, контрабандой и преступностью в городе. Санджай рассказал, что даже жалкие обитатели трущоб, каждый вечер выбиравшиеся на лодках из своих жилищ, чтобы для каких-то целей украсть с реки синие и красные навигационные огни, платили дань гундам. Эта сумма утроилась после того, как зафрахтованный гундами грузовой корабль, направлявшийся в Сингапур с опиумом и контрабандным золотом, сел на мель в Хугли из-за отсутствия огней в канале. Санджай сказал, что большая часть доходов от этого груза ушла на взятки полицейским и портовому начальству, чтобы вытащить судно из грязи и отправить его по назначению.

В это же время в прошлом году страна проходила последние этапы чрезвычайного положения. Газеты подвергались цензуре, тюрьмы были забиты политическими заключенными, раздражавшими миссис Ганди, и прошел слух, будто молодых людей на юге стерилизуют за безбилетный проезд на поездах. В Калькутте, однако, ее собственное чрезвычайное положение было в самом разгаре. За последнее десятилетие население города неимоверно выросло за счет беженцев. Одни полагали - на десять миллионов. Другие - на пятнадцать. К тому времени, когда я поселился у Санджая, в городе за четыре месяца шесть раз сменилось правительство. В конце концов к власти, конечно, пришла КПИ - просто уже некому было, - но даже и им удалось сделать немного. Настоящие хозяева города оставались в тени.

Даже сейчас полиция Калькутты не станет появляться в основных городских районах. В прошлом году пробовали организовать патрули по два-три человека в дневное время, но после того, как гунды вернули несколько из этих патрулей в виде семи-восьми обрубков, комиссар отказался посылать своих людей в эти районы без солдат. А наша армия заявила, что у нее и без того есть чем заняться.

Санджай признался, что с калькуттскими гундами он связался благодаря своим знакомствам в фармацевтических кругах. Но к концу первого курса, как он сказал, его обязанности расширились и стали включать сбор денег с однокурсников за защиту, а также функции связного между гундами и Союзом нищих в северной части города. Эти занятия не давали ему больших доходов, но зато повысили его положение. Именно Санджай передал приказ Союзу временно уменьшить количество похищений детей, когда газета "Тайме оф Индиа" затеяла очередную, недолговечную кампанию по обличению подобной практики. А потом, когда газета обратила взыскующий взгляд на убийства из-за приданого, именно Санджай передал нищим разрешение восполнить истощившиеся запасы за счет увеличения числа похищений и случаев нанесения увечий.

А через нищих Санджай получил возможность присоединиться к капаликам. Общество капаликов было гораздо старше Братства гундов, старше даже самого города.

Они, естественно, поклоняются Кали. Многие годы они открыто проводили свои церемонии в храме Калигхат, но их обычай приносить в жертву мальчика каждую пятницу стал причиной того, что в 1831 году британцы запретили общество. Они ушли в подполье и с тех пор процветали. Национально-освободительная борьба за последнее столетие многих заставила искать возможности присоединиться к ним. Но цена посвящения была высока, как вскоре нам с Санджаем пришлось убедиться.

В течение нескольких месяцев Санджай пытался установить с ними контакт. Несколько месяцев его близко не подпускали. Потом, прошлой осенью, ему предоставили такую возможность. Тогда мы уже крепко подружились с Санджаем. Мы вместе принесли клятву Братству, и я выполнил несколько мелких поручений, передав послания разным людям, а однажды собирал деньги, когда Санджай заболел.

Я удивился, когда Санджай предложил мне вступить в общество капаликов вместе с ним. Это меня удивило и испугало. В моей деревне стоял храм Дурги, богини-матери, поэтому даже такое ужасное ее воплощение, как Кали, было мне знакомо. И все же я колебался. Дурга была символом материнства, а Кали имела репутацию распутницы. Изображения Дурги были скромными, в то время как Кали изображалась голой - не обнаженной, но бесстыдно голой, - и одеждой ей служил лишь покров тьмы. Тьма и ожерелье из человеческих черепов. Исполнять культ Кили вне ее праздника означало следовать Vamachara - извращенной, сомнительной тантре. Я вспоминаю, как в детстве один из моих двоюродных братьев показывал всем типографскую картинку с изображением женщины, богини, совершавшей бесстыдное совокупление с двумя мужчинами. Мой дядя застал нас, когда мы ее рассматривали, забрал и ударил брата по лицу. На следующий день к нам привели одного старого брахмана, прочитавшего лекцию об опасности такой тантрической чепухи. Он назвал это "ошибкой пяти "М" - мадья, мамса, матсия, мудра, майтхун. Это были, конечно, панча макары, которые вполне могли потребовать капалики, - алкоголь, мясо, рыба, жесты и совокупление. По правде говоря, совокупление немало занимало мой ум в то время, но впервые испытать его в качестве составной части культовой службы было по-настоящему пугающей мыслью.

Однако я многим был обязан Санджаю. Собственно говоря, я уже начал понимать, что, возможно, никогда не смогу вернуть ему долг. Потому я и пошел с ним на первую встречу с капаликами.

Они встретили нас вечером на пустой рыночной площади возле Калигхат. Не знаю, чего я ждал - в основе моих представлений о капаликах были истории, которыми пугают непослушных детей, - но те двое мужчин, что поджидали нас, не имели ничего общего с моими представлениями и предчувствиями. Одеты они были как бизнесмены - у одного даже был в руках портфель, - говорили негромко, изысканы в одеждах и манерах и вежливы с нами обоими, несмотря на классовые и кастовые различия.

Церемонии производили очень величественное впечатление. В торжествах в честь Дурги был день новолуния, и перед статуей Кали на железную пику насадили голову быка. Кровь еще капала в мраморный бассейн внизу.

Поскольку я верой и правдой поклонялся Дурге с самого раннего детства, мне не составило труда присоединиться к службе, посвященной Кали и Дурге. Запомнить некоторые отличия было несложно, хотя несколько раз я взывал к Парвати и Дурге, а не к Кали и Дурге. Оба встречавшие нас господина улыбались. Лишь один отрывок отличался от известного мне настолько, что мне пришлось, выучить его заново:

Мир есть боль,
О ужасная супруга Шивы,
Ты пожираешь плоть;
О ужасная супруга Шивы,
Твой язык пьет кровь,
О темная Мать! О обнаженная-Мать,
О возлюбленная Шивы
Мир есть боль.

Через Калигхат вереницей пронесли большие глиняные фигуры. Все они были окроплены кровью жертвы. Некоторые из них изображали Кали в воплощении Чанди, Ужасной; или Чинамасты, "той, что обезглавлена" из десяти Махавидьяс, когда Кали обезглавила себя, чтобы напиться собственной крови.

Мы последовали за процессией на берег реки Хугхли, по которой, естественно, текут воды Священного Ганга. Здесь идолов бросили в воду с твердой верой в то, что они восстанут вновь. Мы пропели вместе со всей толпой:

Кали, Кали бало бхаи

Кали баи аре гате паи,

О братья, возьмите имя Кали.

Нет утешения, кроме как в ней.

Я был тронут до слез. Вся церемония была гораздо величественнее и прекраснее, чем скромные деревенские жертвоприношения в Ангуде. Оба господина одобрили наше поведение, как, очевидно, и жаграта Калигхата, поскольку нас пригласили на настоящее собрание капаликов в первый день полнолуния на следующий месяц.

Санджай очень волновался весь этот месяц. Я выяснил, что он не получил того религиозного воспитания, которое, по счастью, досталось мне. Как и все члены Коммунистической партии Индии, Санджай имел дело с политическими верованиями, непримиримыми по отношению к его более глубоким индуистским корням. Вы должны понимать, что для нас религия - не более абстрактное "верование", требующее "акта веры", чем дыхательный процесс. Воистину проще заставить чье-то сердце не биться, чем отнять у кого-то самоощущение индуиста. Быть индуистом, особенно в Бенгалии, - значит воспринимать все предметы как воплощения божественного и никогда не отделять по искусственным признакам священное от мирского. Санджай разделял это знание, но тонкий слой западного мышления, пересаженный на его индийскую душу, отказывался это принять.

Однажды, в течение того месяца, я спросил у него, почему он решил добиваться вступления в капалики, если не способен по-настоящему молиться богине. Он очень на меня тогда рассердился и обругал всякими словами. Он даже пригрозил поднять мне плату за комнату или взыскать долги. Затем, вероятно, вспомнив о нашей клятве Братству и увидев печаль в моем лице, он извинился.

"Власть, - сказал он, - мне это нужно ради власти, Джайяпракеш. Мне уже в течение некоторого времени известно, что капалики обладают могуществом, значительно превосходящим их численность. Гунды ничего не боятся.., ничего, кроме капаликов. Туги, как бы глупы и жестоки ни были, никогда не встанут поперек дороги человека, о котором известно, что он капалика. Обыватели ненавидят капаликов или делают вид, что это общество больше не существует, но эта ненависть замешана на зависти. Они страшатся одного имени капалика".

"Уважают", пожалуй, лучшее слово", - заметил я. "Нет, - возразил Санджай, - страшатся". В первую ночь новолуния, последовавшую за праздником Дурги, в первую ночь обряда в честь Кали, на заброшенной рыночной площади нас встретил человек в черном, чтобы проводить нас на встречу общества капаликов. По пути мы миновали улицу Глиняных Идолов, и сотни воплощений Кали - соломенные кости, пронизывавшие незавершенную глиняную плоть, - наблюдали за нами.

Храм находился в большом складе, часть которого нависала над рекой. Храм был зданием в здании. Путь обозначался свечами. По холодному полу свободно ползало несколько змей, но в темноте я не мог определить, кобры это, гадюки или более безобидные пресмыкающиеся. Я счел это мелодраматическим штрихом.

Изображение Кали здесь было меньше, чем в храме Калигхат, но и мрачнее, темнее, с более пронзительным взглядом и вообще гораздо ужаснее. В тусклом неровном свете казалось, что рот то приоткрывался пошире, то смыкался в жестокой усмешке. Статуя была недавно окрашена. Груди ее увенчивались красными сосками, промежность была темной, а язык - темно-алым. Длинные зубы казались во мраке очень-очень белыми, а узкие глаза наблюдали за нашим приближением.

Здесь было еще два явных различия. Во-первых, труп, на котором танцевал идол, был настоящим. Мы ощутили это по запаху, как только вошли в сам храм. Вонь от трупа смешивалась с густым ароматом благовоний. Тело было мужским - с белой плотью, с проступающими под пергаментной кожей костями, в позе, которой с мастерством ваятеля были приданы все признаки смерти. Один глаз был приоткрыт.

Присутствие покойника не слишком меня удивило. В обычае капаликов было носить ожерелья из черепов, а перед каждой церемонией они насиловали девственницу и приносили ее в жертву. Лишь за несколько дней до этого Санджай пошутил, что в качестве девственницы вполне могли бы выбрать меня. Но сейчас, в темноте этого храма под сводами универмага, ощущая запах разложения, я был весьма рад тому, что не вижу ни малейших признаков соблюдения такой традиции.

Второе отличи статуи не так бросалось в глаза, но было еще более пугающим. Кали по-прежнему в ярости вздымала своя четыре руки: с одной руки свисала петля, с другой - череп, третья занесла меч. Но четвертая рука оказалась свободна. На месте скульптурного изображения отрубленной головы был лишь воздух. Пальцы идола сжимали пустоту. Сердце у меня застучало сильнее, а при взгляде на Санджая я понял, что он тоже старается скрыть страх. Запах нашего пота смешивался со священными ароматами благовоний и мертвой плоти.

Вошли капалики. На них не было ни мантий, ни каких-либо особых одежд. Большинство было одето в простые белые дхотти, столь распространенные в сельской местности. Одни мужчины. Тьма не позволяла разглядеть какие-нибудь кастовые отметки брахманов, но я предположил, что несколько священников среди них было. Всего собралось около пятидесяти человек. Люди в черном, которые привели нас в универмаг, отступили в тень, занимавшую большую часть пространства храма, и я не сомневался, что там еще много невидимых фигур.

Кроме нас с Санджаем было еще шесть посвящаемых. Я не узнал никого из них. Мы образовали перед статуей неровный полукруг. Капалики встали за нами и запели. Мой бесполезный язык едва успевал произносить ответные слова, и я все время на мгновение запаздывал. Санджай оставил попытки влиться в общий хор и весь молебен простоял с легкой улыбкой. Лишь побелевшие губы выдавали его напряжение. То и дело мы оба невольно посматривали на пустую руку Кали.

Эту песню я помнил с детства. Ее сентиментальные слова ассоциировались у меня с солнечным светом на камнях храма, с предвкушением праздничных торжеств, с ароматом разбросанных цветочных лепестков. Теперь же, когда я пел ее ночью и запах разлагающегося мяса наполнял влажный воздух, слова приобретали другое значение:

О Мать моя,
Дочь Горы!
Мир есть боль,
Его бремя - нести прошлое;
Я никогда не голодаю, не испытываю жажды,
Поскольку царство его тщетно.
Розами усыпаны ноги ее,
Убежище, свободное от страха;
Смерть может прошептать: Я рядом;
Она и я встретимся, улыбаясь.

Служба закончилась неожиданно. Процессии не было. Один из капаликов взошел на невысокий помост у подножия статуи. Сейчас, когда мои глаза привыкли к темноте, я решил, что узнал этого человека. Он был важной персоной в Калькутте. Во всяком случае, раз уж лишь после нескольких месяцев жизни в Калькутте его лицо показалось мне знакомым, он не мог не быть важной персоной.

Священник говорил тихо. Шум воды почти полностью заглушал его голос. Говорил он о тайном обществе капаликов. "Многих призывают, - подчеркнул он, - но немногих избирают". Он сказал, что наше посвящение займет три года. При этих словах у меня дух перехватило, но Санджай лишь кивнул. Тогда я понял, что Санджай знал гораздо больше о процедуре посвящения, чем счел нужным мне рассказать.

"Многое попросят вас сделать, чтобы доказать вашу пригодность и веру в Кали, - мягко сказал священник. - Сейчас вы можете уйти, но стоит только ступить на Путь, как обратной дороги уже не будет".

Тогда наступила тишина. Я посмотрел на остальных посвящаемых. Ни один не шелохнулся. Я бы и ушел тогда.., ушел бы.., если бы Санджай не остался неподвижно стоять на месте, растянув плотно сжатые губы в бескровной улыбке. Ноги у меня налились тяжестью, и я не мог двинуться. Гулкие удары сердца отдавались в моих ребрах. Я едва дышал. Но я не ушел.

"Очень хорошо, - сказал священнослужитель Кали. - От вас потребуется исполнить две обязанности, прежде чем мы встретимся завтра в полночь. Первую вы можете завершить сейчас". С этими словами священник извлек из складок своего дхотти небольшой кинжал. Я услышал слабый вздох Санджая одновременно со своим. Мы все ввосьмером еще больше подтянулись, насторожились, встревожились. Но капалика лишь улыбнулся и провел лезвием по мягкой плоти своей ладони. Узкая полоска крови медленно набухала и казалась черной при свете свечей. Священник убрал нож и взял что-то, напоминавшее несколько травинок, из сжатого кулака трупа, лежавшего под ногами идола. Одну из этих травинок он поднял к свету. Затем он повернул пораненную руку ладонью вниз над травинкой. Отчетливо слышался звук капающей на каменный пол крови. На один конец этой трехдюймовой былинки упали несколько темно-красных слезинок. Тут же из темноты вышел еще один из капаликов, поднял все травинки и, повернувшись к нам спиной, приблизился к статуе.

Когда он отошел, тонкие былинки торчали из сжатого кулака богини Кали. Невозможно было определить, которая из одинаковых былинок помечена кровью священника.

"Можешь выйти, - сказал священник. Он указал на Санджая. - Подойди к богине. Получи свой дар от яграта".

К чести Санджая надо сказать, что колебался он лишь долю секунды. Он шагнул вперед. Казалось, богиня стала выше, когда Санджай задержался под простертой дланью. Как только Санджай протянул руку, распространился отвратительный запах, словно именно этой секунды дожидался повергнутый труп, чтобы выпустить газ разложения.

Санджай дотянулся, вытащил травинку и тут же зажал ее в ладонях. И лишь вернувшись в наш круг, он раскрыл сложенные чашечкой ладони и посмотрел на былинку. Она была чистой.

Следующим указали на тучного человека, стоявшего на противоположной стороне линии. У него заметно тряслись ноги, когда он подходил к богине. Он инстинктивно спрятал взятую им травинку точно так же, как и Санджай; точно так же, как делали все мы. Затем он поднял девственно чистую травинку. Облегчение читалось в каждой складке его жирного лица.

То же было и с третьим, который не смог подавить тихий судорожный вздох, когда заглянул в сложенные ладони и увидел там чистый стебель. То же и с четвертым, не удержавшимся от непроизвольного всхлипа, когда потянулся за четвертой травинкой. Глаза богини смотрели вниз. Красный язык, казалось, стал длиннее на несколько дюймов с того времени, как мы пришли сюда. Четвертая травинка оказалась чистой.

Меня выбрали пятым. Мне казалось, что я смотрю на себя откуда-то издалека, когда подходил к богине. Невозможно было не взглянуть ей в лицо, прежде чем потянуться вверх. Петля покачивалась. Пустые глазницы смотрели из хатванги. Стальное лезвие меча выглядело острым как бритва. Пока я там стоял, мне казалось, что от трупа исходит бульканье. Но скорее всего это была всего лишь вода, протекавшая прямо под нашими ногами.

Холодные каменные пальцы богини неохотно выпускали выбранную мной травинку. По-моему, ее хватка стала крепче, когда я потянул. Потом былинка вышла, и я без раздумий захлопнул на ней ладони. При тусклом освещении я даже не заметил ее поверхности. Помню охватившее меня веселое возбуждение, когда я вернулся в круг. Я ощутил необъяснимое разочарование, когда поднял ладонь, повернул пальцами тонкую травинку и не обнаружил никаких меток. Откинув голову, я посмотрел прямо в глаза богине. Ее улыбка теперь казалась еще шире, зубы еще белее.

Шестой был моложе меня, почти мальчик. Тем не менее он мужественно прошагал к жаграте и без тени сомнения выбрал свою травинку. Вернувшись в круг, он быстро поднял ее, и все мы сразу же увидели красные пятна. Последняя капля и в самом деле упала на темный пол.

Тогда мы затаили дыхание, ожидая.., чего? Ничего не произошло. Священник сделал жест, и седьмой из нас забрал свою травинку-пустышку. Последний забрал последнюю травинку у богини. Мы молча, выжидательно стояли полукругом, как нам казалось, очень долго, пытаясь представить, о чем думает юноша, что будет дальше. Почему он не убегает? Потом у меня пронеслась мысль, что хоть я и уверен в том, что юноша каким-то образом отмечен Кали, но что, если он лишь тот, кто избавлен от некоего рока, а не избран для него? Многих призывают, но немногих избирают, сказал священник, и я принял его слова за нарочитую пародию на вызывающую скуку болтовню христианских миссионеров, бродивших по площадям возле Майдана. А если это означает, что юноша стал единственным, к кому обращена улыбка жаграваты, что именно его избрали для посвящения в капалики? В сумятице мыслей и догадок у меня в голове разочарование смешивалось с облегчением.

Священник вернулся на возвышение. "Ваша первая обязанность исполнена, - сказал он негромко. - Вторая должна быть закончена к тому времени, когда вы завтра в полночь явитесь сюда. Ступайте и услышьте повеление Кали, невесты Шивы".

Вперед вышли люди в черном и жестом призвали нас следовать за ними к дальней стене храма, где были небольшие ниши, завешенные черным. Капалики напоминали свадебных распорядителей, указывая одному из нас его кабинку, а затем проходя на несколько шагов, чтобы указать место следующему. - Санджай вошел в черную нишу, а я невольно задержался на секунду, после того как человек в черном махнул мне.

Кабинка была тесной и, насколько я мог определить в почти абсолютной темноте, не имела ни мебели, ни украшений на трех каменных стенах. "На колени", - шепнул человек в черном и закрыл тяжелый занавес. Стало совершенно темно. Я опустился на колени.

Наступила мертвая тишина. Даже шум воды не нарушал это раскаленное безмолвие. Решив извлечь пользу из биения своего сердца, я начал отсчитывать удары, и на двадцать седьмом услышал голос, нашептывавший мне прямо в ухо.

Это был женский голос. Или, скорее, нежный бесполый голос. Я вскочил и вытянул руки, но никого рядом не было.

"Ты принесешь мне жертву", - прошептал голос.

Я снова опустился на колени, дрожа, ожидая, что будут еще какие-нибудь звуки или что-то коснется меня. Мгновение спустя штора отодвинулась, я поднялся и вышел из ниши.

Когда мы снова встали полукругом перед статуей, я заметил, что нас уже семеро. Хорошо, подумал я, он убежал. Но тут Санджай коснулся моей руки и кивком показал на богиню. Обнаженный труп, на котором она плясала, был моложе, свежее. И без головы.

Ее четвертая рука уже не пустовала. То, что она держала за волосы, слегка покачивалось. Выражение юного лица было слегка удивленным. Падающие капли производили негромкий звук начинающегося дождя.

Я не услышал ни единого вскрика. "Кали, Кали, бало бхаи, - запели мы. - Кали баи аре гате наи".

Капалики вышли. Человек в черном проводил нас до двери, выходящей в темноту. В вестибюле мы надели сандалии и покинули здание. По лабиринту переулков мы с Санджаем выбрались на Стренд-роуд. Здесь мы подозвали рикшу и вернулись в свое жилище. Было очень поздно.

"Что она имела в виду? - спросил я, когда оба фонаря были зажжены, а мы уже лежали под одеялами. - Какую жертву?"

"Болван, - ответил Санджай. Его трясло не меньше, чем меня. Кровать его подрагивала. - Завтра в полночь мы должны принести ей тело. Человеческое тело. Мертвое тело".

Санджай не сомневался, что до полуночи нам удастся найти два трупа. Ведь это в конце концов Калькутта.

Утром, по пути в центр города, мы спросили у перевозчиков мертвых животных, не приходилось ли им когда-нибудь перевозить в своих грузовичках тела людей. Нет, ответили они, для этого городская муниципальная корпорация нанимает других людей - бедняков, но людей из касты - выходить по утрам на улицы и подбирать тела, неизбежно разбросанные по тротуарам. Но это делалось только в деловой и центральной частях города. В более отдаленных районах, где начались большие трущобы, тела оставляли семьям и псам.

"А куда свозят тела, собранные в центре?" - спросил Санджай. В морг Сассун, ответили ему. В половине одиннадцатого утра, позавтракав лепешками на Майдане, мы с Санджаем пришли в морг Сассун.

Морг занимал первый и два подвальных этажа в одном здании в старом английском квартале города. Входные ступени все еще охраняли каменные львы, но дверь была заперта и забита досками. Ею явно не пользовались уже много лет. Для всех надобностей служил черный ход, к которому подъезжали и от которого отъезжали грузовики.

Морг был переполнен. Закрытые простынями тела лежали на тележках в коридорах и даже перед служебными помещениями. Стоял очень сильный запах. Это меня удивило.

Человек в белой форменной одежде, с блокнотом в руках, вышел из комнаты, улыбнулся и спросил:

"Чем могу помочь?"

Я не знал, что ответить, но Санджай заговорил сразу же, причем довольно убедительно:

"Мы из Варанаси. Приехали в Калькутту, потому что двое наших родственников, к несчастью лишившихся земли в Западной Бенгалии, недавно перебрались в город, чтобы найти работу. Как ни печально, но, по всей видимости, они заболели и умерли на улице, так и не найдя приличной работы. Жена моего бедного двоюродного брата написала нам об этом, прежде чем сама вернулась к своей семье в Тамил Наду. Эта шлюха даже не попыталась отыскать тело мужа, но теперь приехали мы, хоть это и дорого обошлось, чтобы отвезти их в Варанаси для достойного сожжения".

"А, - смотритель скривился. - У этих проклятых южанок нет ни малейшего представления о приличиях. Животные".

Я согласно кивнул. Все так просто!

"Мужчина или женщина? Старый, молодой или ребенок?" - спросил служитель морга утомленным голосом.

"Извините?"

"Другой родственник. Я догадываюсь, что уехавшая жена была замужем за мужчиной, но какого пола другой родственник? А каков возраст каждого из них? А еще, в какой день их могли подобрать? Прежде всего какого пола?"

"Мужчина", - ответил Санджай.

"Женщина", - в один голос с ним ответил я.

Служитель остановился по дороге в другое помещение. Санджай окинул меня испепеляющим взглядом.

"Прошу прощения, - ровно сказал Санджай. - Конечно же, Камила, несчастная двоюродная сестра Джайяпракеша, женщина. У меня в мыслях только мой собственный брат, Самар. Я и Джайяпракеш не кровные родственники".

"Ага, - произнес служитель, но прищурился, переводя взгляд с меня на Санджая. - А вы, случайно, не студенты университета?"

"Нет, - улыбнулся Санджай. - Я работаю в ковровой лавке у отца в Варанаси. Джайяпракеш помогает своему дяде по крестьянской части. Я имею некоторое образование. Джайяпракеш нигде не учился. А почему вы спросили?"

"Просто так, просто так", - сказал служитель.

Он посмотрел на меня, и я испугался, как бы он не услышал стук моего сердца.

"Иногда случается, что студенты-медики из нашего университета.., м-м-м.., теряют своих возлюбленных на улице. Сюда, пожалуйста".

Просторные и сырые подвальные помещения охлаждались пульсирующими кондиционерами. Вода струилась по стенам и полу. На каталках и столах лежали обнаженные трупы. В их размещении не было никакого порядка, за исключением грубого деления по возрасту и полу. Детское помещение, которое мы миновали, было переполнено.

В качестве даты смерти наших родственников Санджай назвал день неделей раньше. Нашему брату Самару было, кажется, за сорок.

В первой комнате, в которую мы вошли, было примерно двадцать покойников. Все они находились на разных стадиях разложения. В комнате было не слишком прохладно. Вода капала прямо на трупы, безуспешно пытаясь охладить их. Мы с Санджаем закрыли носы и рты рубашками. Глаза у нас слезились.

"Черт бы побрал эти перебои с электричеством, - буркнул служитель. - За последние дни отключают по несколько раз в день. Ну что?"

Он прошел дальше, сдернул простыни с нескольких накрытых фигур и развел руки, словно предлагая купить вола.

"Нет, - произнес Санджай, угрюмо вглядываясь в лицо первого покойника, и подошел к другому. - Нет. Нет. Подождите.., нет. Трудно сказать".

"М-м-м".

Санджай переходил от тележки к тележке, от стола к столу. Ужасные лица смотрели на него: подернутые пленкой глаза, отвисшие челюсти с выступающими кое-где распухшими языками. Несколько трупов непристойно ухмылялись, как бы поощряя наш выбор.

"Нет, - сказал Санджай. - Нет".

"Здесь все, что поступили за последнюю неделю. Вы уверены, что не ошиблись с датой?"

Служитель морга и не пытался скрыть скучающе-скептические нотки в своем голосе.

Санджай кивнул, и я попытался понять, какую игру он затеял. Узнай кого-нибудь и дай нам уйти!

"Подождите, - сказал он. - А вон тот в углу?"

Покойник одиноко лежал на стальном столе, будто его швырнули туда не глядя. Колени и предплечья у него были слегка приподняты, кулаки сжаты. Почти лысый труп был повернут лицом к мокрой стене, будто стыдился своей уродливой наготы.

"Слишком старый", - буркнул служитель, но мой друг сделал несколько быстрых шагов в угол. Он наклонился, чтобы взглянуть в лицо. Поднятый белый кулак трупа скользнул по задранной рубашке и голому животу Санджая.

"Брат Самар!" - воскликнул Санджай, почти всхлипнув. Он сжал застывшую руку.

"Нет-нет, - возразил служитель морга и высморкался в полу своей грязной куртки. - Он поступил только вчера. Слишком свежий".

"Тем не менее это мой бедный брат Самар", - сказал Санджай сдавленным голосом. В его глазах я увидел неподдельные слезы.

Служитель пожал плечами и полистал блокнот. Ему пришлось просмотреть несколько бланков.

"Не опознан. Привезли во вторник утром. Найден голым на Саддер-стрит.., сходится, а? Предполагаемая причина смерти - перелом шеи в результате падения или удушения. Вероятно, ограблен из-за одежды. Предполагаемый возраст - шестьдесят пять лет".

"Брату Самару было сорок девять лет", - сказал Санджай. Он вытер глаза и снова закрыл нос рубашкой. Служитель опять пожал плечами.

"Джайяпракеш, почему ты не ищешь сестру Камилу? - обратился ко мне Санджай. - Я договорюсь насчет перевозки брата Самара".

"Нет-нет", - возразил служитель.

"Нет?" - переспросили мы с Санджаем в один голос.

"Нет. - Человек, нахмурившись, заглянул в свой блокнот. - Вы не можете увозить тело, пока оно не будет опознано".

"Но я же только что его опознал. Это мой двоюродный брат Самар", - возразил Санджай, по-прежнему сжимая шишковатый кулак трупа.

"Нет-нет. Я имею в виду официально опознано. Это нужно сделать на почте".

"На почте?" - переспросил я.

"Да-да. Там у городской администрации Бюро по розыску пропавших без вести и неопознанным телам. Третий этаж. После того как будет подтверждено опознание, нужно заплатить в городскую казну двести рупий. То есть по двести рупий за каждого опознанного любимого человека".

"Ого! - воскликнул Санджай. - За что это двести рупий?"

"За официальное опознание и его оформление, естественно. Затем вам надо сходить в управление муниципальной корпорации на Ватерлоо-стрит. Для посетителей они открыты только по субботам".

"Но это же целых три дня!" - воскликнул я.

"А зачем нам туда идти?" - поинтересовался Санджай.

"Чтобы заплатить сбор в пятьсот рупий, естественно. За их транспортные услуги. - Служитель вздохнул. - Итак, прежде чем выдать тело, я должен получить справку об опознании, квитанцию об уплате за опознание, квитанцию об уплате сбора и, естественно, копию вашей лицензии на перевозку усопших".

"А-а-а, - произнес Санджай. Он отпустил руку брата Самара. - А где мы возьмем такую лицензию?"

"В Бюро лицензий при администрации штата неподалеку от Радж-Бхава".

"Естественно, - сказал Санджай. - И стоит это..."

"Восемьсот рупий за каждого усопшего, которого вы желаете перевезти. Существует и ставка за групповую перевозку, если количество превышает пять единиц".

"И это все, что нам нужно?" - спросил Санджай, и в его голосе я услышал нотку, знакомую мне по тем случаям, когда он бросался на стенку или лупил бирманских детишек, устраивавших беспорядок во дворе и на лестнице.

"Да-да, - подтвердил служитель. - Не считая свидетельства о смерти. Это я сам могу сделать".

"Ага, - выдохнул Санджай. - По какой цене?"

"Всего лишь пятьдесят рупий, - улыбнулся служитель. - А потом еще плата за хранение".

"Хранение?"" - переспросил я сквозь рубашку.

"Да-да. У нас все переполнено, как видите. Плата составляет пятнадцать рупий за место в сутки. - Он заглянул в блокнот. - Хранение вашего брата Самара обойдется в сто пять рупий".

"Но ведь он пробыл здесь всего один день!" - воскликнул я.

"Верно, верно. Но, боюсь, нам придется считать за всю неделю, поскольку для него использовалось специальное оборудование, так как он.., м-м-м.., находится уже не на первой стадии. А теперь поищем вашу кузину Камилу?"

"Это же будет нам стоить почти две тысячи рупий! - взорвался Санджай. - За каждое тело!"

"Да-да, - с улыбкой подтвердил служитель. - Надеюсь, что торговля коврами в Варанаси в наше время дает неплохой доход?"

"Пошли, Джайяпракеш", - сказал Санджай, повернувшись к выходу.

"А как же сестра Камила?" - воскликнул я.

"Пошли!" - сказал Санджай и потащил меня из комнаты.

Возле морга стоял белый грузовик. Санджай подошел к водителю.

"Покойники, - сказал он. - Куда они идут?"

"Что?"

"Куда деваются невостребованные покойники, когда их отсюда увозят?"

Водитель сел прямо и нахмурился.

"В инфекционную больницу Найду. Большинство. Там от них избавляются".

"Где это?"

"По Аппер-Читпур-роуд".

Нам целый час пришлось добираться туда на трамвае по запруженным машинами улицам. Старая больница была переполнена людьми, надеявшимися на выздоровление или ожидавшими смерти. Длинные коридоры, заставленные кроватями, напомнили мне морг. Сквозь оконные решетки залетали птицы и прыгали среди смятых простыней в надежде найти завалявшиеся крошки. По обшарпанным стенам ползали ящерицы, и я увидел какого-то грызуна, скрывшегося под кроватью, когда мы проходили.

Усатый врач-интерн преградил нам путь.

"Вы кто?"

Санджай, застигнутый врасплох, назвал наши имена. Я видел, что он лихорадочно думает, пытаясь состряпать какую-нибудь подходящую историю.

"Вы ведь насчет трупов?" - требовательно спросил врач.

Мы моргнули.

"Ведь вы репортеры?" - допытывался врач.

"Да", - согласился Санджай.

"Черт. Мы знали, что это выплывет, - буркнул врач. - Но это не наша вина!"

"Почему же?" - поинтересовался Санджай.

Он достал из кармана рубашки старый потрепанный блокнот, в котором вел учет выплат Союза нищих, записывал наши счета за прачечную и делал списки покупок.

"Не хотели бы вы сделать заявление?"

Он лизнул кончик сломанного карандаша.

"Пойдемте сюда", - бросил врач.

Он провел нас через тифозное отделение в примыкающую к нему кухню и вывел на улицу мимо мусорных куч. За больницей на несколько акров раскинулось пустое поле, поросшее сорняками. Вдалеке виднелись джутовые навесы и крытые железом крыши расползающихся трущоб. В зарослях сорняков стоял ржавеющий бульдозер, к которому прислонился старик в мешковатых шортах со старинным шомпольным ружьем.

"Эй!" - крикнул врач.

Старик подскочил и вскинул ружье.

"Вон там! Там!" - закричал врач и показал рукой на сорняки. Старик выстрелил, и звук выстрела эхом отразился от высокого здания позади нас.

"Дерьмо! Дерьмо!" - завопил врач и быстро наклонился за большим камнем. Из травы на звук выстрела подняла голову серая собака с выступающими ребрами и посмотрела в нашу сторону. Тощее животное развернулось и, поджав хвост, пустилось наутек, держа в зубах что-то розовое. Врач швырнул камень, который пролетел половину расстояния, отделявшего нас от собаки. Старик возле бульдозера возился с затвором ружья.

Врач выругался и повел нас через поле. Повсюду были рытвины и кучи земли, будто бульдозер многие годы скреб здесь почву, как огромная кошка. Мы остановились на краю неглубокой выемки, в которой только что видели собаку.

"Ой!" - вырвалось у меня, и я попятился. Разлагавшаяся человеческая рука, торчавшая из земли, скользнула по моей сандалии и коснулась голой ноги. Виднелись и другие останки. Затем я заметил и другие ямы, и еще собак в отдалении.

"Десять лет назад все было хорошо, - сказал врач, - но сейчас, когда эти промышленные районы подошли так, близко..."

Он прервался, чтобы швырнуть еще один камень в стаю собак. Животные спокойно потрусили в кусты. Старику, стоявшему позади нас, удалось извлечь стреляную гильзу, и теперь он снова заряжал ружье.

"Это были мусульмане или христиане?" - спросил Санджай, держа карандаш наготове.

"Скорее всего индусы. Кто знает? - бросил врач. - Крематории не хотят заниматься ими бесплатно. Но проклятые собаки уже несколько месяцев здесь роются. Мы хотели платить, пока... Подождите. Так вы слышали, что случилось сегодня? Ведь вы здесь именно поэтому?"

"Конечно, - вкрадчиво подтвердил Санджай. - Но, может быть, вы хотели бы рассказать, как все было с вашей точки зрения".

Я почти не слушал, оглядываясь вокруг. Куски и клочья поднимались из перекопанной земли, как дохлая рыба всплывает на поверхность пруда. Судя по тому, что я здесь видел, нам с Санджаем трудно надеяться найти здесь целую жертву. Над головами кружили вороны. Старик присел на гусеницу трактора и вроде задремал.

"Насчет сегодняшнего дела пришло много жалоб, - сказал интерн. - Но нам надо было что-то делать. Обязательно сообщите, что кремацию готова оплатить больница-".

"Да", - сказал Санджай и что-то записал.

Мы повернули обратно в здание больницы. Семьи пациентов размещались во временных палатках и хижинах возле гор мусора.

"Мы должны были что-то делать, - повторил интерн. - Перебои с электричеством, сами знаете. А с этими собаками уже не получается делать так, как делалось многие годы. Вот мы и заплатили муниципальной корпорации за транспортировку и сегодня утром загрузили тридцать семь свеженьких из холодильника, чтобы отвезти в крематорий Ашутош. Откуда мы знали, что они пришлют открытый грузовик, а он застрянет в пробке на несколько часов?"

"И вправду!" - поддакнул Санджай и застрочил в блокноте.

"А потом, после того как груз был свален на территории крематория, там вдобавок оказалась праздничная толпа".

"Да-да, - вмешался я. - Сегодня начинается Кали-Пуджа".

"Но откуда мы могли знать, что церемония соберет десять тысяч человек именно в этом месте сожжения?" - раздраженно спросил интерн.

Я не стал напоминать ему, что Кали - богиня всех мест сожжения и мест смерти, включая даже поля битв и неиндуистские кладбища.

"Вы знаете, сколько времени занимает полное и пристойное сожжение, даже на новых электропечах, что появились в городе?" - спросил интерн.

"Два часа, - ответил он сам себе. - Два часа на каждого".

"И что же случилось с этими телами?" - спросил Санджай с таким видом, будто данный предмет его не очень интересовал. День был уже в самом разгаре. До полуночи оставалось десять часов.

"Ох уж эти жалобы! - простонал врач. - Несколько богомольцев упали в обморок. Сегодня утром было очень жарко. Но нам пришлось так и оставить большую часть.

Водители отказались возвращаться сюда или в морг Сассун с полным грузом в дневном потоке машин".

"Благодарю вас, - сказал Санджай и пожал врачу руку. - Наши читатели будут рады узнать точку зрения больницы. Да, кстати, а сторож останется здесь с наступлением темноты"

Санджай кивком показал на дремавшего старика.

"Да-да, - торопливо ответил вспотевший интерн. - Что бы ни случилось. Эй!"

Он закричал и нагнулся за камнем, чтобы бросить в слюнявую собаку, тащившую что-то большое в кусты.

На территорию крематория Ашутош мы приехали в десять вечера. Санджай договорился насчет фургончика "премьер", который нищие использовали, чтобы развозить и собирать своих изувеченных подопечных. Тесный отсек сзади не имел окон, и из него очень дурно пахло.

Я и не знал раньше, что Санджай умеет водить. После поездки без всяких правил, с неумолкающим клаксоном, мигающими фарами, перескакиваниями из ряда в ряд я продолжал в этом сомневаться.

Ворота на территорию крематория были заперты, но мы пробрались туда через прилегавшую к ней прачечную зону. Вода уже не текла по открытым трубам, бетонные плиты и корыта были свободны от стирки, а работники из касты стиральщиков разошлись с наступлением темноты. Крематорий отделялся от прачечной каменной стеной, но, в отличие от многих стен в городе, на этой не было ни битого стекла, ни бритвенных лезвий, что позволило преодолеть ее без особого труда.

Оказавшись на той стороне, мы почувствовали некоторую неуверенность. Звезд не было, но луна еще не взошла. Было очень темно. Покрытые жестью павильоны крематория смотрелись серыми силуэтами на фоне ночного неба. Ближе к основным воротам виднелась еще одна тень: высокая, огромная платформа со сводом, установленная на гигантских деревянных колесах.

"Колесница ботов для Кали-Пудмса", - прошептал Санджай.

Наружную раму закрыли жестяными заслонками, но мы оба знали, что внутри прячется нечто огромное, злое, четырехрукое. Подобная праздничная статуя редко считалась жагратой, но кто знал, какую мощь она могла приобретать ночью, в одиночестве, в обители смерти?

"Сюда", - прошептал Санджай и направился к самому большому павильону, ближайшему от кругового проезда. Мы миновали поленницы дров - топливо для денежных семей - и кучки сушеных коровьих лепешек, - предназначавшихся для более скромной кремации. Павильон без крыши для похоронного оркестра выглядел при свете звезд пустой серой пластиной. Мне показалось, что это плита из морга, поджидающая труп какого-то огромного божества. Я нервно оглянулся на закрытую колесницу богов.

"Здесь", - сказал Санджай.

Они лежали неровными рядами. Если бы светила луна, то тень от колесницы падала бы прямо на них. Я шагнул в их сторону и отвернулся.

"Ох, - произнес я. - Завтра я сожгу свою одежду".

Можно себе представить, каково пришлось толпе при дневной жаре.

"Молись, чтобы завтра вообще наступило", - прошипел Санджай и стал перешагивать через разбросанные фигуры. Некоторые из них были прикрыты брезентом или одеялами. Большинство лежали под открытым небом. Глаза у меня привыкли к слабому свету звезд, и я смог различать бледные отсветы и белое свечение костей, освободившихся от плоти. То здесь, то там над не имевшей четких очертаний кучей торчала скрюченная конечность. Я вспомнил руку, которая, казалось, схватила меня за ногу возле больницы, и содрогнулся.

"Быстрее!" - Санджай выбрал тело во втором ряду и поволок его к задней стене. "Подожди меня!" - отчаянным шепотом окликнул я его, но он уже растворился в тени, и я остался один, с темными препонами под ногами. Я двинулся в середину третьего ряда, но тут же пожалел об этом. Невозможно было поставить ногу, чтобы не наступить на что-нибудь, тошнотворно размазывающееся от прикосновения. Подул легкий ветерок, и в нескольких футах от меня затрепетали обрывки какой-то одежды.

Вдруг в ближнем от смутно вырисовывавшейся колесницы ряду что-то зашевелилось и послышался какой-то звук. Я стоял навытяжку, сжав немощные кулаки. Это была птица - огромная, слишком тяжелая, чтобы летать, с хлопающими черными крыльями. Она запрыгала по трупам и исчезла в темноте под убежищем богини. Грохочущие звуки эхом отдались из-за незакрепленных жестяных заслонок. Я представил, как огромный идол пришел в движение, протянул четыре руки к деревянной раме, в которую заключен, как он открывает слепые белесые глаза, чтобы осмотреть свои владения.

Вокруг моей лодыжки сомкнулась чья-то хватка.

Я издал вопль, отскочил в сторону, споткнулся и упал в сплетение холодных конечностей. Рукой я уперся в ногу трупа, уткнувшегося лицом в траву. Хватка на моей ноге не ослабевала. Более того, что-то тянуло меня назад.

Я с усилием поднялся на колени и изо всех сил дернул правую ногу. При этом у меня вырвался такой крик, что я ожидал появления сторожей от главных ворот. Я надеялся, что кто-нибудь прибежит. Но сторожей не было. Я позвал Санджая, но ответа не последовало. В том месте, где кто-то сжимал мою лодыжку, у меня все горело.

Я заставил себя не дергаться, встал. Хватка ослабла. Я опустился на колено и посмотрел, что меня держит.

Тело было накрыто гладким брезентом со множеством привязанных к нему нейлоновых веревок. В одну из свободных петель я и наступил, а со следующим шагом затянул ее. Мне потребовалось всего несколько секунд, чтобы распутать веревку.

Я улыбнулся. Лишь бледная рука, белая как личинка при свете звезд, торчала из блестящего савана. Носком сандалии я запихнул руку обратно под покров. Отлично. Пускай Санджай возится с мертвой плотью, как какой-то там топильщик из неприкасаемых. Не дотрагиваясь до фигуры под саваном, я закатал ее получше в шелковистые складки, увязал свободными веревками, взвалил мягкую массу на плечо и пошел, быстро минуя темные павильоны. Шум в колеснице прекратился, когда я отошел от нее подальше.

Санджай ждал меня в тени стены.

"Торопись!" - прошипел он.

Шел двенадцатый час. Мы находились в нескольких милях от храма капаликов. Общими усилиями мы перевалили трупы через стену.

Поездка от крематория к храму капаликов была кошмаром - нелепым кошмаром. Наш груз перекатывался сзади, пока Санджай выскакивал из потока машин и нырял обратно, заставлял съезжать с дороги запряженные буйволами повозки, вынуждал пешеходов отпрыгивать в кучи отбросов по обочинам, иначе они были бы раздавлены, отчаянно мигал фарами, предупреждая ехавшие навстречу грузовики, что не собирается уступать им дорогу. Дважды мы тряслись по тротуарам, когда он забирал влево. Наш путь по Калькутте в ту ночь был отмечен потоком льющихся нам вслед ругательств.

В конце концов случилось неизбежное. Возле Майдана на перекрестке Санджай попытался пересечь три ряда встречного движения. С огромной тракторной шины, с которой он регулировал движение, соскочил полицейский и поднял руку, приказывая нам остановиться. В течение какого-то сумасшедшего мгновения я был уверен, что Санджай хочет на него наехать. Потом он ударил обеими ногами по тормозу и потянул на себя руль, словно пытался удержать вожжами убегающего вола. Наш фургончик развернуло боком, он чуть не перевернулся и застыл в футе от вытянутой руки полицейского. Двигатель заглох. Один из трупов швырнуло вперед, и его босая нога вылезла между мной и водительским сиденьем. К счастью, саван по-прежнему закрывал оба тела. Я торопливо натянул покров на ногу как раз в тот момент, когда разъяренный регулировщик, подошел к фургончику со стороны Санджая. Он наклонился к правому окну, и лицо его чуть ли не лопалось от злости.

"Какого дьявола вы, долбанные ублюдки, тут вытворяете?"

Широкий шлем полицейского подпрыгивал, пока он орал. Я возблагодарил всех богов, что нам попался не сикх. Он кричал на нас на западно-бенгальском диалекте. Свои вопли он подкреплял ударами тяжелой палки-лотхм по двери Санджая. Сикх - а большинство государственных полицейских были сикхами - прошелся бы дубинкой по нашим головам. Странные они люди, эти сикхи.

Не успел Санджай выдумать ответ или завести мотор, как полицейский отступил и прикрыл лицо ладонью.

"Фу! - заорал он. - Какого дьявола вы там везете?"

Я вжался в сиденье. Все потеряно. Полиция нас л арестует. Нас засадят пожизненно в ужасную тюрьму Хугли, но просидим мы всего несколько дней, потому что капалики нас убьют.

Но Санджай широко осклабился и высунулся из окна. "О, высокочтимый сэр, вы ведь наверняка узнаете эту машину, сэр?"

Он похлопал по мятой дверце.

Полицейский сильно нахмурился, но отступил еще на шаг.

"Гм-м", - произнес он, не отнимая руки от лица.

"Да-да, - воскликнул Санджай, все так же глупо ухмыляясь. - Это личная собственность Гопалакришны Нирендренатха Г. С. Махапатры, Главного Нищего Союза Читпура и Верхнего Читтаранджана! А сзади в машине шесть его самых доходных и жалких прокаженных. Очень доходные нищие, уважаемый сэр!"

Санджай завел машину левой рукой и широким жестом правой обвел грузовое отделение машины.

"Я уже на час опаздываю с возвращением имущества Мастера Махапатры к месту их кормления и ночлега, высокочтимый сэр. Он оторвет мне голову. Но если вы нас арестуете, почтенный констебль, у меня по крайней мере будет оправдание за мою недостойную медлительность. Пожалуйста, если желаете нас арестовать, я открою для вас заднюю дверь. Эти прокаженные, сэр, хоть и приносят хороший доход, ходить уже не могут, так что помогите мне вынести их оттуда".

Санджай принялся нащупывать снаружи ручку на дверце, будто собрался выходить.

"Нет! - воскликнул полицейский. Он затряс дубинкой прямо над рукой Санджая, шарившей по дверце. - Убирайтесь! Немедленно!"

С этими словами он повернулся к нам спиной и быстро зашагал к центру перекрестка. Здесь он принялся размахивать руками и дуть в свисток на сигналящую массу образовавших пробку машин, которые блокировали три улицы за то короткое время, что его не было на шине.

Санджай воткнул передачу, объехал затор по газону Плаца-арка и повернул навстречу движению на Стренд-роуд-саут.

Мы остановились как можно ближе от универмага. На улице было очень темно, но в машине сзади имелся фонарь. Санджаю пришлось зажечь его, чтобы мы могли распутать веревки от савана моего трупа на наших приношениях. По моим часам, подаренным Санджаем, было без десяти двенадцать. Часы мои часто отставали.

При внезапно вспыхнувшем свете фонаря я увидел, что Санджай притащил из крематория жалкие останки старика. У трупа отсутствовали зубы, торчала лишь одна прядь волос, а на обоих глазах была катаракта. Его опутывала паутина веревок от покрова моего покойника.

"Проклятие! - пробормотал Санджай. - Прямо как вонючий парашют. Нет, это долбанная сетка, спутанная с брезентом".

В конце концов Санджаю пришлось перекусывать веревку зубами.

"Быстрее, - сказал он мне. - Снимай тряпку со своего. Они не захотят, чтобы он был закрытым".

"Но я не думаю..."

"Шевелись, тебе говорят", - рявкнул Санджай, дав волю ярости. Казалось, глаза выскочат из орбит на его побагровевшем лице. Фонарь шипел и брызгался.

"Дерьмо! Дерьмо! - взорвался он. - Надо было тебя использовать, как я и собирался сначала. Это было бы так чертовски просто. Дерьмо!"

Санджай злобно поднял свой труп под мышки и потащил его из разорванных веревок.

Я застыл как вкопанный, лишившись дара речи. Даже когда я начал медленно развязывать последние узлы и стягивать оставшиеся веревки, я не соображал, что делают мои руки. Вот что я тебе скажу, Джайяпра-кеш. Ты - жертва социальной несправедливости. Твое положение трогает меня. Я уменьшу плату за комнату с двухсот до пяти рупий в месяц. Если тебе нужно взять в долг на первые два-три месяца, я буду рад оказать тебе эту услугу.

Слезы стекали по моим щекам и падали на саван. Откуда-то издалека доносился крик Санджая, подгонявшего меня, но мои руки двигались медленно и методично, развязывая последние из запутанных веревок. - Я вспомнил, как проливал слезы благодарности, когда Санджай пригласил меня жить к себе в комнату, мое удивление и чувство признательности за то, что он предложил мне вступить вместе с ним к капаликам.

Надо было тебя использовать, как я и собирался сначала.

Я порывисто вытер глаза, сердито сорвал саван и отшвырнул его в дальний угол фургона.

"А-а-а-а!"

Крик рвался из меня. Я отшатнулся назад и ударился о стенку фургона, чуть не повалившись вперед на то, что открылось передо мной. Фонарь перевернулся и покатился по металлическому полу. Я снова закричал.

"Что такое?"

Санджай снова подбежал к фургону, остановился и схватился за дверь.

"Ох..."

То, что я как невесту тащил из крематория, возможно, и было когда-то человеком. Но сейчас - нет. Ничего похожего. Раздувшееся тело было раза в два больше человеческого - оно скорее напоминало гигантскую, разложившуюся морскую звезду, а не человека. Бесформенное лицо представляло собой белую массу со сморщенными дырками и распухшими щелочками там, где когда-то могли быть глаза, рот и нос. Этот предмет представлял собой слабое подобие человеческой фигуры, грубо слепленное из гниющих грибков и мертвого, бесформенного мяса.

Оно было белым - совершенно белым, - белым как брюхо дохлого сазана, выброшенного на берег водами Хугли. Кожа имела строение выцветшей, трухлявой резины, чего-то, содранного и скроенного из нижней поверхности шляпки ядовитой поганки. Тело было плотно вздуто: его распирало ужасное внутреннее давление от накопившихся газов и раздувшихся так, что вот-вот лопнут, внутренних органов. То здесь, то там виднелись осколки костей и ребер, торчавших из распухшей массы наподобие палочек, воткнутых в поднимающееся тесто.

"А, - выдохнул Санджай. - Утопленник". Как бы в подтверждение слов Санджая, до нас донесся мерзкий запах речной тины, а в одной из черных глазниц появилось нечто, напоминающее слизня. Блестящие щупальца потрогали ночной воздух и спрятались в тень. Я почувствовал шевеление множества других существ в этой разбухшей массе.

Прижавшись спиной к стенке фургона, я заскользил к задней дверце. Я бы протиснулся мимо Санджая и убежал в гостеприимную темноту, но он загородил мне дорогу, впихнул обратно в тесный кузов, где лежало тело.

"Возьми его", - велел Санджай.

Я смотрел на него. Упавший фонарь отбрасывал между нами невообразимые тени. Я мог только смотреть.

"Возьми его, Джайяпракеш. До начала церемонии осталось меньше двух минут. Возьми его".

Я мог бы наброситься тогда на Санджая. Я бы с радостью душил его, пока остатки жизни не вылетели бы с хрипом из его лживой глотки. Но тут я увидел пистолет. Он появился у него в руке, как пальма внезапно появляется из цветка лотоса у искусного бродячего фокусника. Пистолет был небольшим. Он выглядел совсем маленьким, чтобы быть настоящим. Но он был. Я в этом не сомневался. А черное отверстие ствола метило прямо между моих глаз.

"Возьми его".

Ничто на свете не могло заставить меня взять то, что лежало на полу за моей спиной. Ничто, кроме абсолютной уверенности в том, что через три секунды я буду мертвым, если не подчинюсь. Мертвым. Как то, что в фургоне. Лежать с ним. На нем. Вместе с ним.

Опустившись на колени, я поставил фонарь, пока из него все не вылилось или он не поджег саван, и засунул руки под труп. Казалось, он поощряет мои объятия. Одна рука скользнула по моему боку, словно в робком прикосновении застенчивого любовника. Мои пальцы глубоко погрузились в белую ткань. Плоть была прохладной и упругой, и я не сомневался, что в любую секунду мои пальцы прорвут ее. Бескостные существа ползали и шевелились внутри, пока я пятился из фургона и нащупывал ногой землю. Моя ноша навалилась на меня, и на секунду я почувствовал ужасную уверенность в том, что труп превратится в жидкость и окатит меня как сырая речная глина.

Я поднял лицо к ночному небу и побрел вперед. У меня за спиной Санджай взвалил на плечи свой хладный груз и последовал за мной в храм капаликов.

Sa etan рапса pasun apasyat - purusam, asvam, gain, avim, ajam... Purusam prathamah alabhate, puruso hi prathamah pasunam..."

Мы пели священные слова из "Шатапатха Брахмана". "... увидел пять видов скота: человек, лошадь, бык, баран и козел. Человеческое жертвоприношение прерогативно, человек первый среди всего скота."

Мы опустились в темноте на колени перед жаграта Кали. Нас одели в простые белые дхотти. Наши ноги оставались босыми. Лбы наши были помечены. Мы, семеро посвящаемых, стоя на коленях, плотным полукольцом окружали богиню. За нами дугой стояли свечи и внешний круг капаликов. Перед нами лежали тела, принесенные нами же в качестве жертв. На животе каждого из трупов священник капаликов поместил маленький белый череп. Черепа были человеческими, слишком маленькими, чтобы принадлежать взрослым. Пустые глазницы смотрели на нас так же пристально, как и голодные паза богини.

Мир есть боль,
О, ужасная супруга Шивы,
Ты поглощаешь плоть.

Голова восьмого кандидата по-прежнему свисала из руки Кали, но теперь юное лицо было белым как мел, а губы раздвинулись в мертвом оскале. Тело, однако, исчезло со своего места у подножия идола, и нога богини в браслетах поднималась над пустым пространством.

О, ужасная супруга Шивы,
Твой язык пьет кровь,
О, темная Мать! О, обнаженная Мать!

Я почти ничего не чувствовал, когда опустился там на колени. У меня в голове эхом отдавались слова Санджая. Надо было использовать тебя. Я был провинциальным глупцом. Хуже того, я был провинциальным глупцом, который уже никогда не сможет вернуться к себе домой, в провинцию. Чем бы ни закончилась эта ночь, я знал, что простые радости жизни в ан гуде навсегда остались в прошлом.

О, возлюбленная Шивы,
Мир есть боль.

Храм погрузился в тишину. Мы закрыли глаза в дхьяна, глубочайшем сосредоточении, возможном лишь в присутствии жаграта. Вторглись звуки. Река нашептывала полуразличимые слоги. Что-то скользнуло по полу рядом с моей босой ступней. Я не чувствовал ничего. Я не думал ни о чем. Открыв глаза, я увидел, что темно-красный язык статуи высунулся еще дальше из разверстого рта. Ничто не удивляло меня.

Другие капалики вышли вперед, и перед каждым из нас очутилось по священнику. Они опустились перед нами на колени, глядя на нас поверх принесенных нами кощунственных алтарей. Моим Брахманом оказался человек с добрым лицом. Наверное, какой-нибудь банкир. Кто-то из тех, кто привык улыбаться людям ради денег.

О, Кали,
О. Ужасная,
О, Чиннамаста,
Ты, которая обезглавлена,
О, Ганди,
Неистовейший из Воплощений,
О, Камакши,
Пожиратель Душ,
Услышь нашу молитву,
О, Ужасная Супруга Шивы.

Мой священник поднял мою правую руку и повернул ее ладонью вверх, словно собирался предсказывать мне судьбу. Другой рукой он забрался в свободные складки своего дхотти. Когда он вынул оттуда руку, в ней блеснула острая сталь.

Главный священник приложился лбом к поднятой ступне богини. Голос его звучал очень тихо:

"Богине будет приятно получить вашу плоть с кровью".

Все остальные священники двигались синхронно.. По нашим; ладоням скользнули клинки, словно капалики, строгали бамбук. Толстый кусок мясистой части моей ладони ровно отделился и скользнул по лезвию. Мы все судорожно вздохнули, но лишь толстяк закричал от боли.

"Ты, которая радуется жертвенному мясу, о, Великая Богиня. Прими кровь этого человека и плоть его".

Эти слова не были новыми для меня. Каждый год в октябре я слышал их во время скромного празднования Кали Пуджи в нашей деревне. Каждый бенгальский ребенок знает эту молитву. Но жертвоприношение всегда было лишь символическим. Ни разу не видел я, чтобы брахман поднимал в руке розовый кусок моего мяса, а затем наклонялся, чтобы вложить его в зияющий рот трупа.

Затем примирительно улыбающийся человечек напротив меня взял мою пораненную руку и повернул ее ладонью вниз. Капалики в темноте позади нас начали абсолютно слаженно распевать священнейшие из мантр Гайатри, в то время как темные капли медленно и увесисто падали на белую кожу утопленника перед моими коленями.

Мантра закончилась, и мой банкир-священник ловко достал из своих одежд белую тряпку и перевязал мне руку. Я молился богине о скорейшем завершении церемонии. Внезапно нахлынули тошнота и слабость. Руки у меня, затряслись, и я испугался потерять сознание. Толстяк через три человека от меня лишился чувств и повалился на холодную грудь беззубой старухи, которую он принес. Священник, не обратив на него внимания, удалился в темноту вместе с остальными.

Прошу тебя, богиня, пусть это закончится, молился я.

Но оно не заканчивалось. Пока.

Первый брахман поднял голову от ступни жаграта и повернулся к нам. Он медленно обошел наш полукруг, словно осматривая тела, принесенные нами в качестве жертв. Передо мной он задержался. Я не мог поднять глаз чтобы встретиться с ним взглядом. Я не сомневался, что труп утопленника будет сочтен негодным. Даже сейчас я ощущал вонь речного ила и гниения, словно из его утробы исходило дурное дыхание. Но через секунду священник в тишине двинулся дальше. Осмотрев жертву Санджая, он пошел дальше, вдоль линии.

Я украдкой скосил глаза, чтобы увидеть, как священник босой ногой грубо сталкивает тушу толстяка с его холодной подушки. Выскочил другой капалика и торопливо поставил детский череп обратно на ввалившийся живот трупа. Толстяк лежал без сознания рядом со своей каргой. Они напоминали невероятных любовников, вырванных из объятий друг дружки. Мало кто из нас сомневался в том, чья голова будет свисать следующей в руке темной богини.

Справиться со своей дрожью мне удалось лишь к тому моменту, когда передо мной снова возник священник. На этот раз он щелкнул пальцами, и к нему подошли трое капаликов. Я ощутил почти отчаянное желание Санджая отодвинуться от меня подальше. Сам я мало что чувствовал. Великий холод растекался по моему телу; охлаждая мои трепещущие руки, уничтожая мой страх и опустошая мой рассудок. Я мог бы громко рассмеяться, когда капалики наклонились ко мне. Но предпочел этого не делать.

Нежно, почти с любовью, они подняли раздувшуюся кучу, которая была трупом, и отнесли ее к плите у ног идола. Затем они жестом пригласили меня присоединиться к ним.

Последующие несколько минут остались в моей памяти точно обрывки снов. Я помню, как вместе с капаликами опустился на колени перед бесформенным мертвецом. Кажется, мы декламировали Пуруша-Сукту из десятой мандалы "Ригведы". Остальные вышли из теней, неся ведра с водой, чтобы обмыть разлагающуюся плоть моего приношения. Помню, мне показалась смешной мысль обмыть того, который уже и так столько времени пролежал в воде. Я не смеялся.

Главный священник вынул травинку, все еще помеченную запекшейся кровью, решившей накануне судьбу юного кандидата. Священник макнул былинку в чашу с черной сажей и нарисовал полуокружности над отверстиями, которые когда-то были глазами трупа, смотревшими на мир. Мне приходилось видеть схожие священные знаки, и снова я поборол в себе желание хихикнуть, сообразив, что так, должно быть, обозначаются веки. Во время церемоний в нашей деревне глаза традиционно рисовались глиной.

Подошли другие, чтобы положить на лоб траву и цветы. Высокая и страшная статуя Кали смотрела вниз, пока мы 108 раз читали основные мула-мантри. И снова вперед вышел священник, на этот раз, чтобы дотронуться до каждой из конечностей и поместить свой большой палец на распухшей белой плоти в том месте, где когда-то билось сердце. Затем мы хором произнесли разновидность ведической мантры, заканчивавшейся словами: "Ом, да наделит тебя Вишну детородными органами, да придаст Тваста тебе форму, пусть Праджапати даст тебе семя, да получит Кали твое семя".

Снова в темноте прозвучал хор, распевавший священнейшую из Вед, "Гайатри Мантру". И тогда могучий шум и мощный ветер заполнили храм. На краткий миг я почти уверился, что это поднимаются воды реки, чтобы поглотить всех нас.

Ветер был по-настоящему холодным. Он с шумом пронесся по храму, растрепал нам волосы, раздул белую ткань наших доходили и загасил большинство свечей, стоявших рядами позади нас. Насколько я помню, абсолютной темноты в храме не было. Некоторые свечи, язычки которых заплясали от этого сверхъестественного дуновения, продолжали гореть. Но даже если свет и оставался - каким бы он ни был, - я не могу объяснить случившееся потом.

Я не шевелился. Так и стоял на коленях меньше чем в четырех футах от божества и его помазанной жертвы. Не уловил я и никакого другого движения, кроме нескольких капаликов у нас за спиной, чиркавших спичками, чтобы снова зажечь погасшие свечи. Это заняло всего несколько секунд. Затем ветер стих, звук пропал, а жаграта Кали вновь осветилась снизу.

Труп изменился.

Плоть по-прежнему оставалась мертвенно-бледной, но теперь ступня Кали опустилась на тело, принадлежавшее, как стало очевидно, мужчине. Оно было обнаженным, как и раньше - с цветами, разбросанными по лбу, сажей, размазанной над глазами, но на том месте, где за несколько секунд до этого виднелась лишь гнойная пустота, теперь лежал дряблый член. Лицо еще не обрело формы - на нем по-прежнему не было ни губ, ни век, ни носа, - но в его разложенном выражении угадывалось нечто человеческое. Выемки на лице теперь заполнились глазами. Открытые язвы покрывали белую кожу, но осколки костей уже не торчали.

Я зажмурился и вознес молитву без слов - какому божеству, не помню. Судорожный вздох Санджая заставил меня снова открыть глаза.

Труп дышал. Воздух со свистом прошел через открытый рот, и грудь мертвеца поднялась раз, другой, а потом с хрипом заколыхалась в стесненном ритме. Вдруг тело одним плавным движением приняло сидячее положение. Медленно, в высшей степени благоговейно, оно поцеловало безгубым ртом подошву ступни Кали. Затем оно вытащило ноги из-под основания статуи и, пошатываясь, встало. Лицо повернулось прямо на меня, и я разглядел щели влажной плоти там, где когда-то был нос. Оно шагнуло вперед.

Я не мог отвести взгляда, пока высокая фигура деревянной походкой преодолевала три шага, разделявшие нас. Оно нависло надо мной, закрыв богиню, кроме ее удлиненного лица, выглядывавшего из-за его плеча. Дышало оно с трудом, словно его легкие по-прежнему были заполнены водой. И действительно, когда при ходьбе челюсть этого создания чуть отвисла, вода хлынула из открытого рта и потекла струйками по вздымающейся груди.

Лишь когда оно встало не дальше чем в футе от меня, я смог опустить глаза. Речная вонь, исходившая от него, окутывала меня как туман. Ожившее создание медленно протянуло вперед свою белую руку и коснулось моего лба. Плоть была холодной, мягкой, слегка влажной. Даже после того, как оно убрало руку и двинулось к следующему кандидату, я продолжал ощущать прожигавший холодным пламенем мою воспаленную кожу отпечаток его руки.

Капалики завели последний распев. Мои губы помимо моей воли вместе со всеми произносили слова молитвы.

Кали, Кали, бало бхаи

Кали баи аре гате наи.

О, братья, возьмите имя Кали.

Нет убежища, кроме как в ней.

Гимн закончился. Два священника помогли первому брахману отвести вновь пробужденного в тень, в заднюю часть храма. Остальные капалики стали гуськом выходить с другой стороны. Я обвел взглядом наш внутренний круг и обнаружил, что толстяка с нами больше нет. Мы вшестером стояли в полумраке и смотрели друг на друга. Прошла примерно минута, прежде чем появился главный священник. Одет он был так же, выглядел, как раньше, но сам он стал другим. В его походке наблюдалась какая-то расслабленность, в позе - непринужденность. Он напоминал мне, удачно сыгравшего в пьесе актера, который, проходя среди зрителей, сменяет один характер на другой.

Он улыбнулся, с радостным видом приблизился к нам, пожал руки всем по очереди и сказал каждому:

"Намасте. Теперь ты капалика. Ожидай следующего зова нашей возлюбленной богини".

Когда он говорил это мне, прикосновение его руки к моей было менее реально, чем еще зудящий отпечаток у меня на лбу.

Человек в черном проводил нас в переднюю комнату, где мы в молчании оделись. Остальные четверо попрощались и вместе ушли, оживленно болтая, словно школьники, отпущенные после занятий. Мы с Санджаем вдвоем остались возле двери.

"Мы - капалики", - прошептал Санджай.

Лучезарно улыбнувшись, он протянул руку. Я посмотрел на него, на его открытую ладонь и сплюнул на пол. Затем я повернулся к нему спиной и покинул храм, так ничего и не сказав.

С тех пор я его не видел. Несколько месяцев я скитался по городу, спал в укромных местах, не доверяя никому. И все время со страхом ожидал "зова моей возлюбленной богини". Но зов не последовал. Поначалу я чувствовал облегчение. Потом я испытывал больший страх, чем поначалу. Теперь мне все равно. Недавно я не таясь вернулся в университет, на знакомые улицы, в места, где когда-то часто бывал. Как здесь.

Кажется, люди знают, что я изменился. Если меня видят знакомые, они сторонятся. Прохожие на улице смотрят на меня и уступают дорогу. Наверное, я стал Неприкасаемым. Возможно, я капалика, несмотря на свое паническое бегство. Не знаю. Я ни разу не возвращался в храм или в Калигхат. Возможно, я отмечен не как капалика, а как жертва капаликов. Я жду, когда найду ответ.

Я хотел бы навсегда покинуть Калькутту, но у меня нет денег. Я всего лишь бедняк касты шудр из деревни Ангуда, но я и тот, кто, вероятно, никогда не сможет вернуться к тому, чем он был.

Один лишь мистер Кришна остался моим другом. Это он призвал меня, чтобы я рассказал вам свою историю. Я закончил рассказ".

Чандала Медиа - Candala Media

Сайт поддерживается группой сотрудников Инфернального Домена 2001 - 2017